— Оригинально. КК.
— Нас заело. Он же ни шагу назад, попросил: «Подтвердите это». Поднялся помощник по производству Зельцеров: «Нам тоже довелось учиться. Знаем: материя первична, сознание — вторично». Первый помощник вроде стал заманивать: «Дальше, дальше. Свяжите с собой. Что вы? Смелей». Зельцеров что-то плел, пока его не прервал старший электромеханик. Засмеялись… КК.
— Ну! КК.
— Он как в лужу сел. КК.
— Зельцеров? Старший электромеханик? КК.
— Первый помощник потом атаковал Ершилова: «Какого цвета у нас скатерть?» Он бодро так: «Вишневая». Первый помощник опять к Зельцерову: «А по-вашему?» Зельцеров едва выдавил из себя: «Темно-красная». Первый помощник ушел в глубь кают-компании и поднял Ксению Васильевну: «Так что же, здесь две скатерти? Или — ни одной? А может, всего важней ее отражение в нашем сознании? То есть существует только то, что видим? От чего отвернемся — того нет?» Словом, уличил нас в идеализме. КК.
— Мы обычно на историю налегали. КК.
— Мы тоже. Доходили до четвертой главы. Дальше не успевали, возвращались в Находку. КК.
— Пымаем что или нет, а философами станем. КК.
— Ничего не поделаешь. Обстоятельства!.. КК.
— Против Ершилова, а особенно против Зельцерова, первый помощник что-то имеет. Иначе не выставил бы их в таком виде. КК.
— Они такие есть. КК.
Из-за того, что «Тафуин» качало, Назара повело к Диме, оперся о его плечо:
— Вам не кажется, что он велик?.. — спросил про зазор у ключа. Швырнул куртку на диван.
Дима изобразил из себя беззаботного парня, посторонился:
— Вы проверьте!
— Философия не балласт какой-нибудь. Что еще у вас для меня? КК, — сыпанул точки и тире Назар.
Начальник рации выпучил глаза, Дима сел на куртку с чувством схваченного с поличным:
— Вы радист? — сделала несколько колебаний вибра. — Морзируете? КК.
— Еще не все выветрилось после армии. ЩРЩ[13]. КК.
Дима не сразу взялся за вибру. Сначала посмотрел в иллюминатор на гривастые волны.
— Не сердитесь, что разболтались мы тут, как не знаю кто.
— Не велика беда. Считайте, что мы познакомились с вами еще ближе, — сорвалось из-под контактов ключа.
В глазах Назара появилось что-то ущербное. Пустил дробь:
— Ну, до связи. Ухожу послушать агитатора машинной команды — справляется ли? ГБ[14].
Третий вал
Нонна не избегала встреч с Назаром. Только не представляла, о чем с ним говорить. Снова ворошить старое? Того, что ее связывало с Сашкой Кытмановым, вроде никогда не было. Во всяком случае, оно ни к чему не обязывало. Жила, подобно многим, «на уровне океана», отдаваясь близким и непризрачным радостям.
Она слушала его между прочим. Принялась стирать пыль с держателей бра, будучи уверенной, что особенно огорчаться не стоит, спасительная беседа с ней не затянется, поскольку переход — самое время для политучебы. Первый помощник буквально нарасхват. До первого замета экипажу надо не только освоить полагающийся объем программы, но и обеспечить задел по ней не меньше чем на треть кампании, досрочно пройти две-три темы.
На «Амурске» ей доставляло удовольствие будить к завтраку Сашку Кытманова. Подкрадывалась к отведенной ему каюте, опасаясь, не увидел бы кто-нибудь, стук кулачком в дверь, еще так же пугливо и дерзко, а потом со всех ног припускала обратно, к себе в посудную.
— Только… — Нонна словно запамятовала, зачем ей тряпка, построжела, — ни в коем случае не трожьте кэпа.
Назар оторопел. Он услышал, как за углом, напротив его каюты кто-то резко остановился. «Не Игнатич ли? Постучит, а я здесь. Потом мне одному придется корпеть над обязательствами к общему собранию. Выгляну!»
Он шагнул к двери.
— По какому я праву?.. — сгорала от стыда Нонна за то, что чуть не пригрозила Назару. В ней опять чудесным образом ожила та осень, когда в лазарете «Амурска», как всегда, пустом во время стоянки в Находке, «располагался» Сашка Кытманов, жил и работал. Писал акварельные портреты. Замешивал гипс, лепил.
Однажды он увлек Нонну съездить в бухту Бархатную. После заплыва, когда выбрел на мелководье встречь солнцу, весь из мышц, с узкой талией, Ноннино сердце вспугнуто сжалось.
Чувствуя то же самое (как будто в тот раз среди общительных купальщиц могла потерять его), Нонна села за рояль, увидела свое отражение.
Теперь она не нравилась себе: уставшая, опустошенная.
Наедине с Сашкой Кытмановым волнение Нонны не отличалось от загадочного и приводящего в трепет ожидания. Пусть слабее — оно проявилось снова. Нонна не представляла, что ей делать.