Одеться он не захотел, набросил на плечи груботканый полосатый халат, вдел ноги в удобные домашние шлепанцы, затем без особых трудностей перебрался в свой пустынный, ничем не увешанный кабинет, у иллюминатора смял низ белой штапельной шторы…
У самого борта пристроились спинами к надстройке двое высоких — одинаково крепко вцепились в леер, не подпускали себя к нему, упирались, чтобы не упасть к носу или корме, вместе с палубой взлетали высоко-высоко, пригибались к несшимся вдоль траулера устрашающим изгибам.
Одного Зубакин узнал сразу: «Парткомовец под моей лапой, — успокоил себя. — А задурит, вздумает что толкнуть своим через нашу связь, так ведь никак не обойдет меня, на рд[15] потребуется моя виза».
Через ту же щель между шторой и лаковым краем иллюминатора, как в прорезь прицела, он разглядел и второго, Кузьму Никодимыча, немощного и потому только подлежащего списанию. «К чему балласт?»
Перебрал по памяти, какой траулер из тех, ближних к «Тафуину», скоро отправится к берегу?
У Кузьмы Никодимыча болела душа. Как же! Старательный, по-настоящему человечный Назар не сблизился с экипажем, это угадывалось во всем. Это что же? Может, ему нечего в себе зачерпнуть? Так, серость?
— Ты голова, знай. Народу надо что-то такое. Чтобы задело. Пусть все равно что.
— Как у кого?
— У себя пошарь. В мозгах. Очень необходимо. Как другу тебе говорю.
— Не показался я? Согласен! С Зубакиным проще. Ясней! Он же весь на виду! «Никакого обману. Хотите убедиться в этом, хоть ощупывайте меня. Всегда режу правду-матку».
— Погоди. Я нисколько не шучу с тобой.
Назара это смешило.
— Есть ум, нет — это частности. Она бы только была — зычность. При ней все сойдет с рук. Подлость. Мошенничество.
— Разошелся!
— Или я по нечаянности что-то переступил? Ту черту, может быть?.. Уже дальше дозволенного?..
— Порядочный! А как раз это против тебя! — сказал Кузьма Никодимыч. — Зельцеров увивался вокруг меня. Как будто его что-то гложет.
— Отделывающийся смешками Зельцеров! Никому ни враг, ни друг! А как он добивается пролезть на более высокую должность! Уже стлался передо мной. Чтобы отрекомендовал его. Так в чем нуждается-то? — нервная веселость Назара прошла.
— Хоть верь, хоть нет. Ты вроде без прошлого, ей-богу. Заявился на «Тафуин»…
— Так считаешь? — перебил Назар.
— Взошел! Это тебя устраивает? Сразу ударился в просветительство. А любому доведись… Нельзя! Чего смеяться-то? Старший тралмейстер где-то прижал к переборке Ершилова: «Для тебя — как первый помощник-то? Не образцово-показательный?» А Ершилов: «Перед Находкой трепещет. Обыкновенный служака. Ради личных финансов. Огребет их — отчалит отсюда».
Снова Назару сделалось не по себе. Словно не исполнил долга.
— О чем пекусь? Ты можешь передать через меня кому-то, если сочтешь. Не сейчас, так потом.
Кузьма Никодимыч не мог понять, откуда у Назара столько почтительной робости? Был кем-то здорово взгрет? Сломлен? Когда? Если судить по его возрасту, не должен бы?.. Не пострадал ли у него невинно кто-нибудь из близких?
Он уже было полез к Назару с советом:
— Нынче не к чему скрывать прошлое. О нем в истории целая глава.
Тотчас Назар уловил то, что его мучило. Молча протянул к воротнику Кузьмы Никодимыча руки и дернул за него вверх. Посмотрел, какой путь на камбуз короче: через трап левого борта или по ботдеку до лазарета?
А «Тафуин» не сумел пересилить натиск океана, завалился набок. Полубак побелел — столько принял на себя пены.
Кузьму Никодимыча тотчас отбросило к шканцу, расправило на нем, как на распятье…
Едва Назар начал отталкиваться от него, как Серега, отраженный в зеркалящем иллюминаторе капитанской опочивальни, сбежал с приподнятого мостика, будто с крутого бугра. Так что Кузьма Никодимыч не остался один, за него можно было не переживать.
Люминесцентный свет в притворе закутка с посудой и холодильником кают-компании Назар принял сперва за что-то плотное голубоватого цвета. Рядом, на камбузе, разглядел общественников: Клюза в белом халате, еще одного так же одетого, Игнатича, за ним не без надобности официальную Ксению Васильевну.
У ног Нонны валялись побитые качкой тарелки, розетки.
— Что? Вы опять ко мне? Зачастили! По-настоящему-то вам давно надо презирать меня. Вежливей не сказать: я персона нон грата.