В сентябре 1717 года новые акции Индийской компании, которые называли дочерьми, чтобы отличить их от старых акций, матерей, продавались за пятьсот процентов от номинальной стоимости.
Внучки, созданные несколькими днями позже, были в такой же моде. Наши предки скупили на пять тысяч ливров, пять тысяч звонких турских ливров, пачку серой бумаги с напечатанным на ней обещанием выплатить тысячу процентов. Через три года эти гордые бумаги стоили пятнадцать су за сотню. Из них сворачивали папильотки, так что какая-нибудь кокотка, ложась спать, могла накрутить свои кудри, завитые как у барашка, на тысяч пятьсот – шестьсот ливров.
Филипп Орлеанский относился к Лоу с крайней снисходительностью. Мемуары того времени утверждают, что снисходительность эта была отнюдь не безвозмездной. При каждой новой эмиссии Лоу делился с двором. Знатные сеньоры с отвратительной алчностью спорили за право войти в долю.
Воспитатель регента, тогда еще просто аббат Дюбуа, ибо архиепископом Камбрэ он стал лишь в 1720 году, а кардиналом и членом Академии только в 1722-м, – так вот, аббат Гийом Дюбуа был только что назначен послом в Англии. Он любил акции – вне зависимости от того, были они матерями, дочерьми или внучками, – любовью искренней и непоколебимой.
Нам нечего сказать о нравах того времени, которые были достаточно ярко описаны. Двор и столица, буквально обезумев, брали реванш за суровое воздержание последних лет царствования Людовика XIV. Париж превратился в огромный кабак с игорным домом и всем прочим. Если великую нацию можно обесчестить, то Регентство – это несмываемое пятно на чести Франции. Но сколько же блистательных доблестей и славы скрывается под этой грязью!
Стояло хмурое и холодное осеннее утро. Рабочие – плотники, столяры, каменщики – группами двигались по улице Сен-Дени, неся на плече свой инструмент. Они шли из квартала Сен-Жак, где по большей части жили наемные работники, и почти все сворачивали за угол маленькой улочки Сен-Маглуар. Примерно в середине этой улицы, почти напротив носившей то же имя церкви, еще стоявшей посреди приходского кладбища, высились благородного вида ворота и зубчатая стена ограды со столбами, на которых красовались статуи. Рабочие входили через боковую дверь в большой мощеный двор, который с трех сторон окружали изящные и богатые постройки. Это был бывший Лотарингский дворец, в котором во времена Лиги жил герцог де Меркёр[21]. Со времен Людовика XIII он назывался дворцом Неверов. Теперь же его называли дворцом Гонзага. В нем жил Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг. Не будет ошибкой сказать, что после регента и Лоу это был самый богатый и влиятельный человек во Франции. Он пользовался состоянием Неверов по двум причинам: во-первых, как родственник и предполагаемый наследник, а во-вторых, как муж вдовы последнего герцога, Авроры де Келюс.
Помимо всего прочего этот брак отдал в его руки огромное состояние Келюса Засова, который отправился на тот свет к своим женам.
Если читателя удивит этот брак, мы напомним ему, что замок Келюс стоял на отшибе, вдали от городов, и что обе молодые женщины умерли в нем, будучи фактически пленницами.
Есть вещи, объяснить которые можно лишь физическим или моральным насилием. Милейший Засов шел к намеченной цели прямой дорогой, да и о деликатности принца де Гонзага мы осведомлены тоже, пожалуй, достаточно.
Вот уже восемнадцать лет вдова Невера носила его имя. Она ни на один день не рассталась с траурными одеждами, даже когда шла к алтарю. Вечером дня свадьбы, когда Гонзаг пришел к ней в спальню, она указала ему рукой на дверь; в другой она сжимала кинжал, направленный острием в ее грудь.
– Я живу ради дочери Невера, – сказала она, – но человеческое самопожертвование тоже имеет свои границы. Если вы сделаете еще хоть шаг, ждать мою дочь я отправлюсь к ее отцу.
Гонзагу жена нужна была, чтобы получать доходы Келюса. Он глубоко поклонился и ушел.
С того вечера с уст принцессы в присутствии мужа не слетело ни единого слова. Тот был учтив, предупредителен, внимателен. Она оставалась холодной и немой. Каждый день в обеденный час Гонзаг посылал дворецкого предупредить принцессу. Он не садился за стол, не исполнив этой формальности. Он ведь был знатным сеньором. И каждый день старшая горничная принцессы отвечала, что ее госпожа нездорова и просит господина принца избавить ее от необходимости выходить к столу. И так повторялось триста шестьдесят пять раз в год на протяжении восемнадцати лет.
21
Лига, или Священная Лига – объединение наиболее воинственных католиков во времена религиозных войн XVI в. Во главе Лиги стояли принцы Лотарингского дома: герцог де Гиз, его братья, а также их близкие родственники, в том числе и Филипп-Эмманюэль герцог де Меркёр (1558–1602).