Гонзаг очень часто говорил о своей жене, причем исключительно уважительно. У него имелись в запасе заранее заготовленные фразы, начинавшиеся так: «Госпожа принцесса говорила мне…» или же «Я сказал госпоже принцессе…». И он весьма охотно вставлял эти фразы. Этим он никого не мог обмануть, но все притворялись, а для некоторых людей, даже очень умных, видимость важнее истинного положения вещей.
Гонзаг был человеком очень умным, бесспорно ловким, хладнокровным и храбрым. В его манерах проглядывало несколько наигранное достоинство, свойственное его землякам; он лгал с дерзостью, граничившей с героизмом, и, хотя являлся одним из самых отпетых распутников двора, каждое его слово, произнесенное на публике, было отмечено печатью строгой пристойности. Регент именовал его своим лучшим другом. Все охотно признавали похвальные усилия, предпринимаемые им, дабы отыскать дочь несчастного Невера, третьего Филиппа, еще одного друга детства регента. Она пропала без следа; но, поскольку невозможно было точно установить факт ее смерти, Гонзаг оставался – имея на то все основания – естественным опекуном несчастного ребенка, которого, скорее всего, уже давно не было на свете. И в этом качестве он получал доходы от владений Невера.
Лишь установление факта смерти мадемуазель де Невер сделало бы его наследником герцога Филиппа, поскольку вдова последнего, уступив отцовскому давлению в том, что касалось заключения брака, осталась непоколебимой во всем, что затрагивало интересы ее дочери. Она вышла замуж за Гонзага, публично заявив о себе как о вдове Невера; кроме того, в брачном контракте она указала, что у нее есть дочь.
Возможно, у Гонзага имелись свои причины согласиться на это. Он искал восемнадцать лет, принцесса тоже. Однако их поиски, в равной степени неутомимые, хоть и продиктованные совершенно разными мотивами, оставались безрезультатными.
В конце этого лета Гонзаг впервые заговорил о необходимости упорядочить сложившееся положение и созвать семейный совет, который мог бы уладить некоторые насущные проблемы. Но он был так занят и так богат!
Например, все те трудяги, которых мы видели входящими в старый дворец Неверов, – все эти плотники, столяры, каменщики, кровельщики и слесари – работали на него. Им приказали полностью перестроить старый дворец, который, впрочем, был очень красив. Неверы после Меркёра, да и сам Гонзаг после Неверов всячески старались украсить его. Три жилых корпуса с фигурными пирамидальными аркадами по всей длине первого этажа и галерея с лепными украшениями бесспорно затмевали легкие гирлянды дворца Клиши и оставляли далеко позади низкие фризы дворца Ла Тремуйев. Три большие двери, прорубленные в низкой арке в середине пирамидального свода, позволяли видеть перистили[22], реставрированные Гонзагом во флорентийском стиле, прекрасные колонны из красного мрамора, увенчанные цветочными капителями, стоящие на широких квадратных цоколях, по углам которых сидели львы. Над галереей напротив портала стоял трехэтажный жилой корпус с квадратными окнами; два крыла одинаковой высоты имели лишь два этажа с высокими двойными окнами и заканчивались четырехгранными щипцами крыши на фасон мансард. Изнутри к углу, образованному жилым корпусом и восточным крылом, прилепилась восхитительная башенка, поддерживаемая тремя сиренами, чьи хвосты обвивались вокруг лепного плафона. Это был маленький шедевр готического искусства, чудо, вытесанное из камня. Тщательно отреставрированный интерьер являл необыкновенную роскошь: Гонзаг был тщеславен и вместе с тем любил искусство.
Фасад, выходивший в парк, был создан каких-то пятьдесят лет назад. Упорядоченность его облику придавали высокие итальянские колонны, поддерживавшие аркады как в монастыре. Огромный тенистый сад, населенный статуями с востока, юга и запада, соединялся с улицами Кенкампуа, Обри-ле-Буше и Сен-Дени.
В Париже не было дворца, который был бы более достойным человека, носящего титул принца. Стало быть, у Гонзага – принца, тщеславца и человека с развитым чувством прекрасного – имелась серьезная причина, чтобы перестроить все это. И вот какова была эта причина.
В один прекрасный день, после ужина, регент даровал принцу де Кариньяну право устроить в его дворце колоссальную обменную контору. В мгновение ока улица Кенкампуа с ее замшелыми лавчонками разорилась. Поговаривали, будто господин де Кариньян получил право препятствовать переходу из рук в руки акций, подписанных не у него. Гонзага охватила зависть. Желая утешить его, после другого ужина регент даровал дворцу Гонзага монополию на обмен акций на товары. Это был ошеломляющий подарок, на котором можно было сделать горы золота.
22
Перистиль – в античной архитектуре прямоугольный двор, сад, окруженный с четырех сторон крытой колоннадой.