Интендант только что выпроводил последнего соискателя.
– Ты узнаёшь этих красавцев? – спросил его Гонзаг. – Отведи их в кладовую, накорми, напои, дай новое платье, и пусть они ждут моих приказаний.
– Ах, монсеньор! – воскликнул Кокардас.
– Щедрый принц! – прошептал Паспуаль.
– Ступайте! – приказал Гонзаг.
Они ушли, пятясь, кланяясь до полу и метя паркет старыми перьями своих шляп. Когда же они поравнялись с насмешниками, Кокардас первым напялил на голову шляпу, сдвинув ее на ухо, а кончиком шпаги приподнял полу своего драного плаща. Брат Паспуаль по мере сил постарался повторить его жест. И, высокомерно задрав нос, уперев кулак в бедро, испепеляя страшными взглядами насмешников, оба пересекли зал, следуя за Пейролем, и прошли в кладовку, где устроили такое пиршество, что удивили всех слуг принца.
Жуя, Кокардас-младший говорил:
– Приятель, считай, мы уже разбогатели!
– Дай-то бог! – ответил с полным ртом брат Паспуаль, всегда более сдержанный.
– Однако! – обратился Шаверни к принцу, когда они ушли. – С каких это пор ты пользуешься подобными инструментами?
Гонзаг задумчиво посмотрел по сторонам и ничего не ответил.
Однако эти господа разговаривали достаточно громко, чтобы принц расслышал, как они поют в его честь дифирамбы и славят его. Все они были несколько разорившимися дворянами и немного прогоревшими финансистами; ни один из них пока не совершил деяния, караемого законом, но ни один не сохранил свою совесть безукоризненно чистой. Все, от первого до последнего, нуждались в Гонзаге, один в одном деле, другой – в другом; Гонзаг был среди них королем и сеньором, как иные патриции Древнего Рима посреди голодной толпы своих подданных. Гонзаг удерживал их при себе, играя на их честолюбии, алчности, на их потребностях и пороках.
Единственный, кто сохранил частичку независимости, был юный маркиз де Шаверни, слишком легкомысленный, чтобы спекулировать, слишком беззаботный, чтобы продаваться.
Ниже мы расскажем, чего от них ждал Гонзаг, ибо на первый взгляд казалось, что, находясь в апогее могущества и богатства, Гонзаг ни в ком не нуждался.
– А еще говорят о рудниках Перу! – вздыхал толстяк Ориоль, пока хозяин дома стоял в стороне. – Дворец господина принца один стоит всего Перу со всеми его рудниками!
Он был круглым, как мячик, этот делец, краснощеким, пухлым, запыхавшимся. Девицы из Оперы дружески подтрунивали над ним, пока у него имелись деньги и желание их тратить на этих красоток.
– Право же, – возразил Таранн, тощий разорившийся финансист, – это настоящее Эльдорадо.
– Золотой дом! – добавил господин де Монтобер. – Или, скорее, бриллиантовый!
– Я-я! – согласился барон де Батц. – Згорее прильяндовий!
– Многие знатные сеньоры, – подхватил Жиронн, – могли бы целый год жить на недельный доход принца де Гонзага.
– Оно понятно, – заявил Ориоль. – Ведь принц де Гонзаг – король знатных сеньоров!
– Гонзаг, кузен мой, – воскликнул Шаверни с шутливо-жалобной интонацией, – смилуйся, останови эту осанну, не то она продлится до завтра.
Принц словно проснулся.
– Господа, – произнес он, не отвечая маркизу, ибо не любил насмешек, – потрудитесь следовать за мной в мои апартаменты; надо освободить зал.
Они прошли в кабинет Гонзага, и он продолжил:
– Вы знаете, господа, зачем я вас собрал?
– Я что-то слышал о семейном совете, – ответил Навай.
– Более того, господа, о торжественном собрании, о семейном трибунале, на котором его королевское высочество регент будет представлен тремя высшими государственными чиновниками – президентом[24] де Ламуаньоном, маршалом де Вильруа и вице-президентом д’Аржансоном.
– Чума! – бросил Шаверни. – Уж не идет ли речь о наследовании короны?
– Маркиз, – сухо произнес принц, – мы собираемся говорить о серьезных вещах, так что избавьте нас от ваших острот!
– Нет ли у вас, кузен, – спросил Шаверни, заранее зевая, – книжек с картинками, чтобы я мог развлечься, пока вы так серьезны?
Гонзаг улыбнулся, чтобы заставить его замолчать.
– О чем пойдет речь, принц? – вмешался де Монтобер.
– О том, чтобы доказать мне вашу преданность, господа, – ответил Гонзаг.
– Мы готовы! – ответили все в один голос.
Принц поклонился с улыбкой.
– Я позвал вас, особенно вас, Навай, Жиронн, Шаверни, Носе, Монтобер, Шуази, Лавалад, в качестве родственников Невера; вас, Ориоль, как поверенного в делах нашего кузена Шатийона; вас, Таранн и Альбре, как уполномоченных обоих Шатлю…
– Если речь идет не о наследстве Бурбона, – перебил Шаверни, – значит, на кон поставлено наследство Неверов?
24
Президентами называли председателей парламентов – высших судебных учреждений дореволюционной Франции.