Через полчаса после окончания туалета мы видим ее в спальне принца, взволнованную, несмотря на всю храбрость, и смущенную своим вторжением в большую залу дворца Неверов.
– Почему Пейроль не проводил вас? – спросил Гонзаг.
– Ваш Пейроль, – ответила девушка, – потерял речь и ум, пока я занималась своим туалетом. Он оставил меня лишь для того, чтобы прогуляться по саду. А когда вернулся, то походил на человека, которого ударила молния. Но вы ведь звали меня не для того, чтобы говорить о вашем Пейроле, – проворковала она ласковым голосом, – не так ли, монсеньор?
– Нет, – засмеялся Гонзаг, – не для того, чтобы рассуждать о моем Пейроле.
– Говорите скорее! – воскликнула донья Крус. – Вы же видите, что я сгораю от нетерпения! Говорите скорее!
Гонзаг внимательно посмотрел на нее и подумал: «Я искал долго, но найду ли что-то лучше? Она и впрямь на него похожа, если только это мне не чудится».
– Ну что же вы! – продолжала донья Крус. – Говорите!
– Сядьте, милое дитя, – предложил Гонзаг.
– Я вернусь в мою тюрьму?
– Ненадолго.
– Ах! – с сожалением вздохнула девушка. – Я туда все-таки вернусь! Сегодня я впервые увидела кусочек города при солнечном свете. Он так красив. Теперь мое одиночество покажется мне еще тоскливее.
– Мы здесь не в Мадриде, – заметил Гонзаг. – Надо соблюдать осторожность.
– Зачем, зачем осторожность? Какое преступление я совершила, почему должна прятаться?
– Никакого, никакого, донья Крус, но…
– Послушайте, монсеньор, – с жаром перебила его собеседница, – мне необходимо с вами поговорить. У меня слишком много накипело на душе. Вам не было нужды напоминать мне, что мы уже не в Мадриде, где я была бедной сиротой, это правда, брошенной всеми, и это правда, но где я была свободной, как ветерок! – Она замолчала и слегка нахмурила брови. – Помните ли вы, монсеньор, – спросила она, – как много вы мне обещали?
– Я сделаю больше, чем обещал, – ответил Гонзаг.
– Это опять обещания, а я начинаю терять веру в них.
Ее брови расслабились, а резкость взгляда смягчила вуаль мечтательности.
– Все меня знали, – сказала она, – простолюдины и сеньоры; они любили меня и, когда я приходила, кричали: «Сюда, сюда, посмотрите, как цыганка будет танцевать хересское бамболео!» А если я запаздывала, на Пласа Санта за Алькасаром всегда собиралась большая толпа. По ночам мне снятся апельсиновые рощи дворца, ароматами которых благоухала ночь, и эти дома с кружевными башенками, с полуприкрытыми жалюзи. Ах, скольким грандам Испании я одалживала мою мандолину! Прекрасная страна! – вздохнула она со слезами на глазах. – Страна ароматов и серенад! А здесь холодные тени ваших деревьев бросают меня в дрожь!
Она опустила голову на руку. Гонзаг давал ей выговориться; вид у него был задумчивый.
– Вы помните? – внезапно спросила она. – В тот вечер я танцевала позднее, чем обычно; на повороте темной улицы, идущей к собору Вознесения, и вдруг увидела рядом с собой вас; я испугалась и почувствовала волнение. Когда вы заговорили, ваш серьезный и ласковый голос заставил сжаться мое сердце, но я даже не думала о том, чтобы убежать. Вы встали у меня на дороге и сказали: «Как вас зовут, дитя мое?» – «Санта-Крус», – ответила я. Братья, цыгане из Гранады, называли меня Флор, но священник при крещении дал мне имя Мария де Санта-Крус. «А, так вы христианка?» Возможно, вы забыли это, монсеньор!
– Нет, – рассеянно произнес Гонзаг, – я ничего не забыл.
– А я, – продолжала донья Крус дрогнувшим голосом, – я буду помнить ту минуту всю свою жизнь. Я вас уже любила – как? Не знаю. По возрасту вы могли быть моим отцом; но где бы я нашла возлюбленного более красивого, более благородного, более блистательного, чем вы?
Она сказала это, не покраснев. Наша стыдливость была ей незнакома. Гонзаг запечатлел на ее лбу отеческий поцелуй. У доньи Крус вырвался тяжкий вздох.
– Вы говорили мне, – вновь пролепетала она, – «Ты слишком красива, девочка моя, чтобы плясать на площадях с бубном и кастаньетами. Пошли со мной». Я последовала за вами. У меня больше не было своей воли. Войдя в ваш дом, я узнала, что это дворец самого Альберони[29]. Мне сказали, что вы посол регента Франции при Мадридском дворе. Но какое мне было до этого дело! На следующий день мы уехали. Вы не дали мне места в вашем портшезе. Да! Я никогда не говорила вам этого, монсеньор, потому что почти не вижу вас. Я одна, всеми брошена, мне скучно. Я проделала эту бесконечно длинную дорогу от Мадрида до Парижа в карете, окна которой постоянно закрывали плотные шторы; я уезжала из Испании плача, с сожалением в сердце! Я уже чувствовала себя изгнанницей. И сколько раз, Святая Дева, сколько раз в эти молчаливые часы я жалела о своих свободных вечерах, о моих безумных танцах и моем потерянном смехе!
29
Альберон и Джулио (1664–1752) – кардинал, первый министр короля Филиппа V, предпринимал значительные усилия для восстановления могущества Испании и возвращения ей статуса великой державы.