— Вам он нравится?
— Очень. Он сделал мою сестру счастливой. А дочери пастора всегда желали друг другу добра.
— А Грейс захочет со мной встретиться? И Хизер?
— Грейс любит поболтать, она заговорит вас до смерти. С Тафтс будет труднее, но ради Чарли она пойдет вам навстречу.
— Тафтс?[1] Это прозвище?
— Да, еще с детства.
— Как же она его получила?
— Благодаря няне, которая делала ставку на нашу сообразительность. Думаю, что такими развитыми мы были из-за общения с Грейс и Эддой, которые были на год старше нас. Мы их просто обожали! Но произнести собственные имена у нас никак не получалось. Наши детские языки постоянно о них спотыкались. Тогда няня принесла котенка, чтобы вместо Кэтрин мы научились произносить Китти, и веточку вереска.[2] Пытаясь объяснить значение имени, она стала рассказывать нам про вереск, который растет кустиками или пучками. Но я решила, что Тафтс выговаривать легче, чем Хизер, и стала называть сестру Тафтс. Так и повелось — все стали называть ее Тафтс, даже наш отец.
— Довольно необычно.
— Ну надо же! — воскликнула Китти. — А я чуть не забыла, как она стала Тафтс.
— Прозвища обычно указывают на какую-нибудь черту характера, — заметила Доркас. — Бисмарка называли Железным канцлером, герцога Веллингтона — Железным герцогом, Людовика XIV — Королем-солнцем, Елизавету — Королевой-девственницей, а римские патриции обычно добавляли прозвище к своему имени как некий знак отличия, даже если оно не совсем им льстило.
Огромные фиалковые глаза Китти вдруг подернулись дымкой.
— Вы просто созданы для Чарли. Он обожает подобные экскурсы в историю. — Ее взгляд вдруг стал озабоченным. — Доркас, вы вели светскую хронику в газете, так что должны разбираться в моде. Обещайте мне, что приведете себя в порядок. Ради Чарли!
— Хороший доход быстро решит проблему, — повторила мисс Чендлер.
— У вас есть кто-нибудь на иждивении?
— Мои родители.
— И больше никого?
— Что вы имеете в виду?
— Может быть, безработный брат? Или приятель?
Доркас вспыхнула:
— Это мое личное дело.
— И меня не касается? Но поймите, дорогая моя, став личным консультантом Чарли, вы целиком отдали себя в его распоряжение, и ему есть дело до всего, что вас касается. Я ведь его хорошо знаю и могу сказать, что он по натуре собственник. Размер вашего жалованья и все привилегии говорят о том, что вас попросту купили. Чарли — миллионер, и люди для него всего лишь собственность, которую можно приобрести за деньги. Будем справедливы, у него благородная натура и самые лучшие побуждения: даже в 1932 году, когда без работы остались сотни тысяч людей, он сумел сохранить в Корунде относительное благополучие. Он все делает с душой, выкладывается, как может. Но при этом остается собственником и в нем есть что-то от Сомса Форсайта.
Доркас Чендлер дипломатично промолчала.
Китти сочла, что сделала все, что можно, для этой бедной женщины, у которой точно есть какая-то тайна, требующая денег. Если она скрыла ее от Чарли, значит, это что-то достаточно неприглядное. Контракт был составлен так, чтобы оградить работодателя от любых рисков, неожиданностей или шантажа. Но она подписала его, не задумываясь. Бедная женщина!
Собственная жизнь Китти вошла в привычную колею: все дни она проводила в сиротском приюте, а вечера — в компании Чарлза, который так ни разу и не попросился в ее постель. Возможно, с появлением Доркас Чендлер он тоже поставил крест на своем браке? Вряд ли Доркас интересовала его как женщина, просто ему было с ней интересно, причем настолько, что он решил приглашать ее к ужину.
— Отличная идея! — сказала Китти, когда Чарлз спросил ее, как она на это смотрит. — Почему бы и нет? Мне тоже будет интересно. Дети, конечно, очаровательны, но с ними особенно не поговоришь.
Внешний вид Доркас претерпел положительные изменения. Черные наряды, позеленевшие от времени и стирок, безвозвратно ушли в прошлое, а новые выгодно подчеркивали ее чуть округлившуюся фигуру. На лице появились пудра, губная помада и румяна, волосы были завиты и уложены в прическу по последней парижской моде. Для Голливуда она, конечно, не годилась, но выглядела вполне прилично и профессионально.
Китти поражала их с Чарли одержимость политикой. Он по-прежнему был занят по горло больничными и прочими делами, однако ухитрялся выкраивать время для общения с Доркас. Едва она появлялась в доме, он начинал говорить о политике, и разговор этот длился весь вечер, пока она не отбывала восвояси. Иногда он так увлекался, что провожал ее до дома, продолжая развивать свои политические теории.