1917–1922
ЗЕРКАЛО
Ясное, гладкое зеркало, утром, по улице длинной,будто святыню везли. Туча белелась на мигв синем глубоком стекле, и по сини порою мелькалаласточка черной стрелой… Было так чисто оно,так чисто, что самые звуки, казалось, могли отразиться.Мимо меня провезли этот осколок живойвешнего неба, и там, на изгибе улицы дальнем,солнце нырнуло в него: видел я огненный всплеск.
О, мое сердце прозрачное, так ведь и ты отражалов дивные давние дни солнце, и тучи, и птиц!Зеркало ныне висит в сенях гостиницы пестрой;люди проходят, спешат, смотрятся мельком в него.
10 января 1919
НОЧЬ
Как только лунные протянутся лучи, всплывает музыка в аллее…О, серебристая, катись и рокочи все вдохновенней, все полнее!..
Порхает до зари незримая рука по клавишам теней и светаи замедляется, ленива и легка… Последний звук, — и ночь допета…
LA BELLE DAME SANS MERCI[10]
(Из John Keats)
“Ах, что мучит тебя, горемыка,что ты, бледный, скитаешься тут?Озерная поблекла осока,и птицы совсем не поют.
Ах, что мучит тебя, горемыка,какою тоской ты сожжен?Запаслась уже на зиму белка,и по житницам хлеб развезен.
На челе твоем млеет лилея,томима росой огневой,на щеке твоей вижу я розу,розу бледную, цвет неживой…”
Шла полем Прекрасная Дама,чародейки неведомой дочь:змеи — локоны, легкая поступь,а в очах — одинокая ночь.
На коня моего незнакомкупосадил я, и, день заслоня,она с чародейною песнейко мне наклонялась с коня.
Я сплел ей запястья и пояс,и венок из цветов полевых,и ласкалась она, и стоналатак нежно в объятьях моих.
Находила мне сладкие зелья,мед пчелиный и мед на цветке,и, казалось, в любви уверялана странном своем языке.
И, вздыхая, меня увлекалав свой приют между сказочных скал,и там ее скорбные очипоцелуями я закрывал.
И мы рядом на мху засыпали,и мне сон померещился там…Горе, горе! С тех пор я бессонноброжу по холодным холмам;
королевичей, витязей бледныхя увидел, и, вечно скорбя,все кричали: Прекрасная Дамабез любви залучила тебя.
И алканье они предрекали,и зияли уста их во тьме,и я, содрогаясь, очнулсяна этом холодном холме.
Потому-то, унылый и бледный,одиноко скитаюсь я тут,хоть поблекла сырая осокаи птицы давно не поют.
ПЬЯНЫЙ РЫЦАРЬ
С тонким псом и смуглым кубкомжарко-рдяного вина,ночью лунной, в замке дедая загрезил у окна.
В длинном платье изумрудном,вдоль дубравы, на конев серых яблоках, ты плавнопроскакала при луне.
Встал я, гончую окликнул,вывел лучшего коня,рыскал, рыскал по дубраве,спотыкаясь и звеня;
и всего-то только видел,что под трефовой листвойжемчуговые подковы,оброненные луной.
1917–1922
“Я думаю о ней, о девочке, о дальней…”
Я думаю о ней, о девочке, о дальней,и вижу белую кувшинку на реке,и реющих стрижей, и в сломанной купальне стрекозку на доске.
Там, там встречались мы и весело оттудапускались странствовать по шепчущим лесам,где луч в зеленой мгле являл за чудом чудо, блистая по листам.
Мы шарили во всех сокровищницах Божьих,мы в ивовом кусте отыскивали с нейто лаковых жучков, то гусениц, похожих на шахматных коней.