— Не виноват! Братцы!.. Это я ранил вора… Я…
Но лодка уже пристала к другому берегу, и дедка Мемнон вытаскивал ее на галечник. С земли крики Курносенка стали доноситься слабее.
Селифон видел, как сторож и милиционер усадили упирающегося Тихона верхом на лошадь и как всадники стали подниматься в гору.
Отдышавшаяся Виринея оправила и спрятала под платок растрепавшиеся косы и начала рассказывать Селифону, как она погубила «милого своего Тишу» по бабьей дурости.
Заметно похудевшая, бледная, Мирониха в тоске, в слезах готова была принять всю вину на себя и поведала Селифону даже и то, чего не было.
— Я, все я… — твердила молодая вдова, глотая слезы, кусая концы платка.
Адуев слушал молча.
Встреча с Самохой Суховым, выстрел в колхозной пасеке, залитый кровью бок серого мерина, крики Тишки о раненом воре, слезы убитой горем Виринеи Миронихи сплелись в одно.
…Селифон закрыл дверь в горницу и лег на кровать.
Рассказы Фроси о вступлении в колхоз Акинфа Овечкина, близнецов Свищевых, братьев Ляпуновых, Кузьмы Малафеева и Бурнашевых, доклад Дмитрия, в котором он, как солгала ему поповна, якобы ругательски ругал его, Селифона, не могли заслонить встречи с Курносенком на берегу реки, его криков.
Вся жизнь последних лет вихрем пронеслась перед Селифоном.
…Вот он встречается с Мариной на полянке, за домишком Виринеи Миронихи.
Вот она у Миронихи на посиделках опять рядом с ним, с большими синими и такими ясными глазами, что казалось, через них можно видеть всю ее душу.
Вот он живет в работниках у Самохи Сухова…
«Самоха Сухов! Сухов!..»
И Селифон уже снова начал собирать воедино и рассказ Виринеи и крик Тихона.
— Он может, конечно, может… — заговорил вслух Селифон, вспомнив разговоры в деревне, как Сухов присвоил загнанную в его маральник чужую маралуху и зарезал ее на мясо.
И опять вставало в памяти хмурое апрельское утро, когда его вместе с Курносенком повезли в город. Он видел так же протянутые, как и у Виринеи, руки Марины, бившейся на берегу.
Селифон встал и ушел в кузницу. Но шум горна и ковка не могли отвлечь от дум о Марине, об увезенном Тишке.
— Ну, что он мне, на самом-то деле, сват, брат? Сам тоже хорош гусь… Из-за него, может, вся жизнь моя перевернулась, — заговорил он вслух, пытаясь отделаться от мыслей о Курносенке.
Селифон пережег несколько кусков железа, погнул клещи и закрыл кузницу.
Решение пойти к председателю сельсовета и все рассказать ему созрело окончательно. Но весь день Селифон всячески противился, опасаясь, чтоб не подумали, что он пришел заискивать перед артельщиками, ставшими крепко на ноги и без его, Селифоновой, помощи.
Утром успокоился. До обеда готовился к поездке в кедровник бить орехи.
Фрося под всякими предлогами заглядывала к нему в амбар.
— И меня возьми с собой, Селифоша… А уж я орехи бить…
Но Селифон промолчал.
— Другие мужики без жен и шагу не ступят. А у нас…
Селифон сдвинул брови. Ефросинья вышла.
Он швырнул длинное било[27] и задумался:
«Ее бы и на шаг не отпустил… Сели бы верхами — и на целую неделю в Щебенюху, в кедровники. Рябчиками и глухарями бы прокормились… Балаган бы те-о-о-плый-теплый устроил… А как беззаботно, словно девочка, всегда смеялась она…»
И снова некуда было деться от дум о Марине, о Тишке.
«За что, на самом-то деле, понапрасну мучиться будет в тюрьме человек, а какой-то там кулачище белым светом пользоваться?.. — Селифон был раздражен до крайности. — Хватит Тишке, и без того хлебнул парень горя…» Селифону было жаль себя, оставленного Мариной, но не хотелось сознаться в этом, и он перенес жалость на Тишку и Виринею.
«Какая-то там кулацкая гадина красоваться на земле будет!..» — распалялся он все больше и больше.
…Сухова взяли в тайге, в промысловой избушке, и отправили в район. Через две недели вернулся в Черновушку Тихон Курносов.
Поверхностный доклад представителя земельного отдела настроил Зурнина мрачно. Он сидел, не отрывая глаз от стола.
— Каков социальный состав мараловодов? — спросил Зурнин.
— На этот вопрос я тоже не смогу ответить точно, я не статистик, а зоотехник, — огрызнулся докладчик.
Орефий Лукич чиркнул в блокноте.
Кто-то громко сказал:
— Ну и ну!
На стол президиума со всех сторон летели записки. Орефий Лукич прочитывал их и передавал докладчику.