«Обрадовался! Свояки пальчиком поманили…» — горько усмехнулся про себя Селифон.
Говорили о прежних гонах маралов, о резвых лошадях и удалых наездниках.
Погонышиха склонилась к Станиславу Матвеичу и тихонько сказала ему:
— Оборони, господь, обазартится и Селифон — жизни не пощадит. Быка в одиночку сдерживает.
Передние остановились.
— Зверей увидали, — догадался Станислав Матвеич, и у него стукнуло сердце.
Саврасые пантачи уставились на конников. Роща рогов над их головами, казалось, покачивалась от утреннего ветерка. Маралы простояли не более секунды и скрылись в лесу.
— Как растаяли! — Станиславу Матвеичу все было в диковинку.
Артельный сад лежал в чашине.[22] Посреди на излучинах вспыхивала речонка. Было тихое, как почти всегда бывает в горах, и очень прохладное утро. На небе ни облачка.
Солнце поднималось из-за щетинистого хребта, чашина сверкала, окропленная росой.
— Не припоздать бы! В жар гонять нельзя! — беспокоился председатель.
Открылок[23], ведший в узкий съемник, напоминал поповский рукав, непомерно широкий у обшлага. «В него, должно быть, и норовят загнать зверя», — подумал Станислав Матвеич.
Ворота маральника были заперты на большой, с баранью голову, ржавый замок.
Артельщики спешились. Погонышиху послали открыть ворота «открылка».
— С богом! Ступайте-ко с богом! — старик боязливо посмотрел на Седова.
Свежие кони грызли, пенили удила.
Гонщики рассыпались по косогору.
— Она! Она! — азартно закричал зоркий Рахимжан, показывая плетью на обреченного к съемке рогаля.
Марал в ветвистой короне над сухой, породистой головой тотчас же пропал, мелькнув в зарослях дидельника.
— Трефилку спервоначала! Он стаду голова! — с едва скрываемым самодовольством распорядился Герасим Андреич.
Наперерез заезжающим кинулся крупный пантач.
— За-во-ра-чи-вай! — вскричал Селифон, отвязывая на скаку волосяной аркан.
— Оббегай! — закричали разом Акинф, Дмитрий и Зотей Погонышев, горяча криком друг друга и лошадей.
К мчавшемуся с закинутыми за спину рогами пантачу из леска выпрыгнули маралуха с маралом-перворожкой и понеслись к открылку в съемник. Спрятавшаяся в кустах засада затаилась.
— Бе-ре-ги! — прокричал Селифон Герасиму Андреичу, поджимая и пантача и приставших к нему маралов к широкой пасти открылка.
Маралуха и перворожка влетели в съемник, а пантач Трефилка круто повернул вспять, мимо орущих, пытающихся пересечь ему путь гонщиков.
— Вывернулся, будь он благословлённый! — громко сказала спрятавшаяся в кустах Матрена Станиславу Матвеичу.
Адуев уже не видел ни пней, ни речонки, через которую не раз перемахнул Мухортка. Охваченный страхом перед орущими мужиками, олень мчался, широко раздув ноздри. Отставшие заехали в лесок, чтобы потом сменить уставшего Мухортку.
Селифон снова завернул Трефилку и погнал к засаде. В напряженной тишине сада слышно было только, как храпел жеребец да громко дышал убегающий пантач. Загнанный марал попал между открылком и цепью людей. Радостно закричали сидевшие в засаде. Селифон облегченно вздохнул. Но пантач снова круто, на одних задних ногах, повернулся у страшной для него линии и сделал огромный прыжок мимо Адуева. Молнией мелькнул аркан, но, захватив за самый кончик рога, скользнул на землю.
— Да будь ты трою-трижды на семи соборах проклятый! — выругалась Матрена. — Из глотки вывернулся!..
Вновь повернул коня Селифон, но по увеличивающемуся расстоянию между ним и маралом понял, что скакун устал и что на следующем кругу его легко загнать. Пришлось повернуть к отдыхающим гонщикам. И как только повернул он, марал тоже остановился у куста, высоко поднял голову, насторожив узкие седые уши.
— Не давай отдыхать! — закричали выскочившие из леска на отдохнувших конях мужики.
А марал все стоял, словно потерял всякую осторожность.
Овечкин был уже совсем близко. Он взмахнул арканом, но в тот же миг и пантач метнулся в сторону, петля змеей обвилась вокруг куста, за которым укрылся марал.
И снова началась скачка.
Селифон стоял в тени леса на взлобке. Ему видно было, как обманывал гонщиков марал, как он измучил овечкинского Карьку и как измучился сам. Зверь уже не скакал, а только перебегал от куста к кусту, спасаясь от петли.
«Больше гонять нельзя, запалится рогаль!» — принеслось в мозгу Селифона.