— Ты меня совсем не так понял, Борис!
Но Борис не обратил внимания на замечание Янко. Он сразу изменил тон, заговорил деловито, торопливо, как будто у него не было больше времени:
— Но я тебя не за этим просил прийти ко мне. Я хотел сообщить тебе, что мы должны расстаться.
— Ты хочешь уехать в Лондон?
— Нет, не в этом дело. Ну… пойми же меня! Мы должны в конце концов расстаться, Янко. Я хочу, чтобы дом был в полном моем распоряжении.
«Расстаться?» Так вот в чем дело… Этот дом принадлежит теперь Борису. Янко знал это. Но ему никогда не приходило в голову, что Борис сможет отнять у него его комнаты в доме, где он вырос. Когда он наконец понял, он мертвенно побледнел и его губы приняли землисто-серый оттенок. Это был плохой знак. Янко вдруг почувствовал, что ему нанесли смертельную обиду, но еще не отдавал себе ясного отчета, в чем, собственно, она заключалась. Он выпрямился.
— Одним словом, — крикнул он, — почему ты не выразишься более точно? Ты хочешь вышвырнуть меня отсюда?
Он закричал так громко, что собака под столом заволновалась. Ее глаза блеснули фосфорическим блеском.
— Спокойно, Диана! — сказал Борис и опустил руку под стол. — Ты знаешь Диану: она не любит громких голосов. — Губы Бориса дрожали от злости. — «Вышвырнуть»! Что это за выражение?
— Я выражаюсь, как умею, уж не взыщи. Разумеется, это можно выразить гораздо приличнее.
— Неужели ты не понимаешь, — сдержанно продолжал Борис, — что я хочу жить в своем доме один? Разве не мое право сказать тебе, что, на мой взгляд, нам лучше жить врозь?
«Мой дом! Мое право!» Разумеется, это было его право, и тем не менее Янко чувствовал себя в глубине души жестоко задетым.
— Никто не оспаривает у тебя этого права, — сказал он, — но всё-таки…
Борис прервал его:
— У нас с тобой слишком разный стиль жизни. Мы по-разному представляем себе те обязанности, которые налагает на нас славное имя Стирбеев. У нас с тобой совершенно различные связи в обществе. Я не хочу сказать ничего дурного о твоих друзьях, но — не сердись, пожалуйста, — мне было бы очень неприятно видеть в моем доме таких людей, как доктор Воссидло или этот Ники Цукор.
Глаза Янко вдруг расширились и заблестели.
— Что тебе за дело до моих друзей? Они нисколько не хуже тебя. Только не так чванны!
— Я говорил с тобой вежливо и ожидал, что ты будешь отвечать мне тем же, — заметил Борис, и в его голосе зазвучали резкие ноты.
Дог зарычал. Борис наклонился, взял собаку за ошейник и продолжал:
— Я не хотел критиковать твое поведение, Янко. Но, пожалуй, с твоей стороны было не особенно тактично принимать здесь эту мещаночку в то время, когда папа был при смерти.
Янко вскочил в бешенстве.
— Поди ты к черту! — закричал он. — Герцогинь и принцесс здесь нет, и я должен довольствоваться «мещаночкой», как ты ее называешь.
Борис поднялся. Дог сейчас же свирепо зарычал.
— Я не привык, чтобы со мной говорили таким тоном, — надменно сказал Борис.
— Да кто ты такой, черт тебя побери? — кричал Янко вне себя от бешенства.
Борис с трудом удерживал за ошейник разъяренную собаку.
— Не беспокойся, отпусти Диану! Пусть она только сунется — я размозжу ей голову стулом! Ты хочешь, чтобы я ушел? Ну так я ухожу сегодня же вечером, чтоб тебя черт побрал!
Борис стоял мертвенно-бледный у письменного стола. Янко быстрыми шагами вышел из комнаты и хлопнул дверью так, что весь дом задрожал. Он услышал, как в кабинете залаяла Диана.
— Какой негодяй! — закричал Янко, когда, дрожа всем телом, вошел к себе в комнату.
Он позвонил лакею.
— Уложи всё это, быстро! — закричал он. — Собери вещи, я позже пришлю за ними.
— Чтоб тебя черт побрал! — еще раз крикнул Янко, с громким топотом сбегая вниз по лестнице.
У Янко были дурные манеры.
XXVI
Кипя от злости, Янко быстро шагал по улицам. Над городом опускалась ночь. Через несколько минут он уже забрел в виноградники.
— Я был прав, он действительно просто свинья во фраке! — кричал Янко, и смертельная ненависть к Борису разгоралась в нем. Завтра он вызовет его на дуэль. Он насильно всунет ему в руку армейский пистолет и крикнет: «Ну стреляй же ты, свинья!» О, Янко совершенно обезумел. «Ты знаешь Диану!» Не хватало только, чтобы он натравил на меня собаку! Он держал ее подле себя для защиты, этот трус… Диану я завтра подстрелю!»— скрежетал зубами Янко, полный внезапной ненависти к ни в чем не повинной собаке. Он мчался всё дальше и дальше. «Надменный дурак! Чтоб он околел!»
— Да и чего можно ожидать от человека, который вешает кошек? — кричал Янко в окружавшую его тьму. — Это не выдумка, это правда!
Борису было тринадцать лет, и какая-то кошка осмелилась — вы только подумайте! — расцарапать Борису нос. Как?! Какая-то кошка! Да это просто-напросто оскорбление величества. Борис устроил над кошкой настоящий суд. Она была приговорена к смерти через повешение, и Борис вздернул ее на воротах сарая. Чего можно ожидать от такого человека?
— К черту! — задыхался Янко. — Я ему отплачу! Так это тебе не пройдет! В этом ты можешь быть уверен. Я не умру, — в первый раз он заговорил о смерти, — пока не отомщу тебе, слышишь? День и ночь я буду думать об этом. Не забывай!
Всё безразличие, всё равнодушие Янко вдруг исчезли. Да он вовсе и не собирается умирать. Кто говорит о смерти? Неуёмная жажда жизни охватила его. И в то же время одна смутная мысль, которая занимала Янко уже несколько недель, прежде чем его охватило это ужасное равнодушие, снова вспыхнула в нем. Вперед! Вперед! Не терять времени! Может быть, это даже хорошо, что Борис выбросил его из дому.
Янко вдруг успокоился. Он остановился, несколько раз глубоко вздохнул и окончательно пришел в себя. Вокруг него царили тишина и спокойствие. Над ним раскинулось сине-зеленое ночное небо, усеянное крупными звездами. Наверху, в горах, сияли фонари нефтяного города. Янко даже рассмеялся вдруг. Он совсем забыл, что в десять часов к нему хотела прийти Роза. Может быть, она бросит камешек в окно Бориса? И вдруг господин председатель акционерной компании «Национальная нефть» — помилуй нас, боже! — откроет окно и увидит, что там стоит не герцогиня Хэмэндэггс и не принцесса ХаудуюдуСсылка9, а просто «мещаночка» из Анатоля, у которой даже нет шелкового белья. Да, вот это была бы потеха! И Янко снова расхохотался.
Впереди над камнями встала тень. Это сторож, охраняющий виноградники. Рабочие с нефтяных промыслов воруют виноград чуть не центнерами.
Теперь Янко уже не бежит куда глаза глядят, он избрал себе определенную цель. Нефтяной город служит ему ориентиром, и вот уже показались красные окна «Парадиза». Когда он поднимался по деревянной лестнице, его злость почти испарилась, и только руки всё еще дрожали.
«Парадиз» помещался в небольшой уединенной усадьбе, в получасе ходьбы от города. Раньше здесь был кабачок Барбары, пользовавшийся весьма сомнительной репутацией, а теперь Ксавер попытался превратить его в «первоклассное увеселительное заведение». Он перестроил и обставил трактир в стиле элегантного публичного дома и приказал всё выкрасить в кирпичный цвет. Здесь был центральный бар и отдельные кабинеты, в которых гостей не тревожили ни при каких обстоятельствах. Ксавер пригласил на службу несколько девиц: правда, не красавиц, но всё-таки они были на своем месте. Они приехали из Белграда, Будапешта, Вены, немного усталые и уже потрепанные жизнью. Неудивительно: путь в Анатоль был ведь довольно долгий.
Из «Парадиза» неслись крики, шум. Красные занавески почти всех отдельных комнат были освещены. Из бара раздавался смех Яскульского. Лесоторговец держал на коленях маленькую опьяневшую блондинку и понемногу вливал ей сквозь зубы зеленый ликер.
9
Хэм энд эгге — яичница с ветчиной (традиционный английский завтрак); хау ду ю ду — по-английски «здравствуйте».