Взятый с важными документами немецкий офицер оказался полезным. Их троих представили к награде.
А через три дня на их участке вдруг наступило небольшое затишье. Оно было относительным и могло так называться только по сталинградским меркам. Их постоянно обстреливали вражеские артиллерия и миномёты. Иногда их позиции атаковали группы автоматчиков. Но во всём этом не было того нарастающего напора, когда на твой участок в прорыв враг бросает всё новые и новые силы. Немец сосредоточился и усилил свою активность на соседних участках, клином прорываясь к переправам.
В это самое затишье прибыл к ним с левого берега военный корреспондент. Невысокий, в военной форме, на петлицах поблёскивали две шпалы, немного смуглый, черноволосый. Корреспондент представился Василием Семёновичем.
Он подолгу разговаривал и с командирами, и с бойцами. Много курил с ними. Внимательно слушал, задавал вопросы. Беседуя, торопливо делал короткие пометки в своём блокноте.
Василий Семёнович носил очки с круглыми стёклами. Очки кривовато сидели у него на носу: левое стекло было заметно выше правого. Из-за стёкол на собеседника смотрели немного грустные глаза. Во взгляде его читался глубокий ум и одновременно ясная простота.
Сначала корреспондент по «наводке» их политрука навалился с расспросами на старшину. Охримчук очень не хотел с ним общаться. Поэтому он, дурача корреспондента, переходил в разговоре с ним полностью на «ридну мову». Говорил при этом нарочито громко и отрывисто, немного коверкая слова, строчил как из пулемёта:
– Ви сам! запитаете нашого полiрука. Вiн вам про цю операцию краще за нас розповiсть. I все вам вiд щирого серця опише. Може, й вiд себе що додасть. Ось хто вам потрiбний. А ми красиво пояснити не зможемо[11].
Корреспондент, слушая Деда и интеллигентно хмурясь, постоянно снимал, протирал и снова водружал на нос очки. От такого общения с Охримчуком они почему-то у него быстро запотевали.
Пообщавшись со всеми, корреспондент вернулся на левый берег Волги. Про их героическую вылазку позже напечатали в «Красной звезде», упомянув в статье только их дивизию да почему-то фамилию одного лишь Ивана.
Позже в одном из разговоров с Кириллом Иван признался ему, что не смог той ночью ничего сделать с мальчишкой-часовым и просто отпустил его.
Выдалось несколько относительно спокойных часов. Они с Монахом были одни в землянке, вырытой под фундаментом стоявшего здесь раньше дома.
В такие землянки бойцы тащили всё, что находили в разрушенных домах: одеяла, тряпки, табуретки, книги и даже диваны с креслами. Вещи, служившие раньше жителям, составлявшие их быт и уют, помогали защитникам города. И напоминали некоторым об оставленном в недобрый час доме.
Кирилл, услышав от Ивана про немца, посветлел лицом и сказал:
– Как хорошо, что я узнал об этом. Я молился тогда за нас, когда мы назад ползли. И за тебя, и за Деда отдельно. Очень мне там страшно за нас стало. За души наши озлобившиеся. Сказано ведь в Священном Писании, что не Бог сотворил смерть. Кто бы ни умирал, смерть всё равно – зло. И в мире нашем воюющем это зло царствует. А мы с тобой, Ваня, – солдаты на этой войне. И, подняв меч на врага, обагрив его кровью, мы становимся неправедными. Но мы при этом – правы. Мы вынуждены сотворять смерть. Ведь смерть и есть – высшая стадия, результат и итог любой захватнической войны. Помнишь картину Верещагина «Апофеоз войны», видел её?
– Это где черепа?
– Да, целая пирамида иссечённых черепов, и чёрные вороны над ними. Он ведь на раме картины написал: «Посвящается всем великим завоевателям, прошедшим, настоящим и будущим». Прекрасно он это своей кистью и словами выразил. Такой он – апофеоз любой войны. Таково у войны настоящее – страшное и уродливое – лицо. Как жаль, что завоеватели эти «великие» – и прошлого, и настоящего – не внемлют его роковому предупреждению. Но как тяжело всё это! Как трудно не впускать в сердце зло. Как трудно карать врага, простив его. Понимаешь, Ваня, о чём я говорю? Мы научились убивать. Хорошо научились. Но если мы не научимся прощать, то не сможем на этом свете людьми остаться. А как всё это можно врагу простить? И как потом простить себя?..
Они надолго замолчали. Ивану очень хотелось курить, но он сдержался.
Перед землянкой, посмеиваясь, топтались и приплясывали голые бойцы: все их вещи находились на «прожарке» – тут же, в железной бочке с разведённым под ней костерком. В таких «вшивых душегубках» шла борьба со зловредными «сожителями» солдата.
11
Вы сами спросите нашего политрука. Он вам об этой операции лучше нас расскажет. И всё вам от чистого сердца опишет. Может, и от себя что добавит. Вот кто вам нужен. А мы красиво объяснить не сможем (укр.).