Альберто встал и вышел из казармы. Во дворе было много кадетов. Наступило то безликое, неясное время суток, когда день и ночь уравновешены и как бы нейтрализуют друг друга. Серый полусвет скрадывал перспективу казарм, четко выделял силуэты кадетов, одетых в грубые куртки, но смазывал лица и окрашивал одним и тем же пепельно-серым цветом и двор, и стены домов, и почти белый плац, и пустынный луг. Обманчивый свет искажал даже звуки и движения: казалось, все движутся быстрее или медленнее, чем обычно, шепчутся или кричат, нежно обнимаются или толкаются в этом болезненном, умирающем свете. Альберто поднял воротник куртки и пошел к лугу. Не слышно было шума волн – наверное, море утихло. Когда Альберто натыкался на распростертого в траве кадета, он спрашивал: «Ягуар?» Ему не отвечали или говорили с издевкой: «Нет, я не Ягуар, но, если тебе не терпится, могу его заменить». Он направился к туалету учебного корпуса. С порога он увидел в полумраке несколько красных точек и крикнул: «Ягуар!» Никто не отозвался, но он понял, что все смотрят на него: огоньки застыли в неподвижности. Он повернулся и пошел к уборной, что рядом с «Жемчужиной». Вечером туда никто не ходил – было полно крыс. Он увидел темный силуэт и светящуюся точку и окликнул с порога:
– Ягуар?
– Я. Что надо?
Альберто вошел и чиркнул спичкой. Перед ним стоял Ягуар – он затягивал ремень; больше там никого не было. Альберто бросил обуглившуюся спичку.
– Мне надо поговорить с тобой.
– А мне с тобой не о чем говорить, – сказал Ягуар. – Проваливай.
– Почему ты не сказал им, что это я донес на всех?
Ягуар засмеялся своим невеселым, презрительным смешком, которого Альберто не слышал с тех пор, как началась вся эта история.
В темноте послышался стремительный топот множества маленьких лап. «Его смеха боятся даже крысы», – промелькнуло у Альберто в голове.
– Ты думаешь, все такие, как ты? – сказал Ягуар. – Ошибаешься. Я не стукач и со стукачами не разговариваю. А ну пошел отсюда.
– Ты так и не скажешь им правду? – Альберто удивился своему тону: он говорил с Ягуаром уважительно, почти по-дружески. – Почему?
– Я показал им всем, что значит быть мужчиной, – сказал Ягуар. – Думаешь, мне они нужны? Да плевал я на всех и на то, что они думают. И на тебя тоже. Уходи отсюда.
– Ягуар, – сказал Альберто, – я вот что хотел тебе сказать… Мне жаль, что так получилось. Очень жаль.
– Может, поплачешь? – сказал Ягуар. – Помолчи-ка лучше. Я тебе сказал: нам с тобой говорить не о чем.
– Ну зачем ты так? – сказал Альберто. – Давай помиримся. Я скажу им, что это не ты, а я. Будем друзьями.
– Очень ты мне нужен, – сказал Ягуар. – Стукач поганый, смотреть на тебя противно, с души воротит. Пошел отсюда!
На этот раз Альберто послушался, но не пошел в казарму, а лег на траву и лежал до тех пор, пока не раздался свисток к ужину.
ЭПИЛОГ
Когда лейтенант Гамбоа открыл дверь курсовой канцелярии, он увидел, что капитан Гарридо кладет в шкаф какую-то тетрадь; капитан стоял спиной к нему, шея выпирала из-под туго затянутого галстука. Гамбоа поздоровался, капитан обернулся.
– Привет, Гамбоа, – сказал он с улыбкой. – Уже готовы к отъезду?
– Да, сеньор капитан. – Лейтенант вошел в комнату. Он был в выходной форме. Когда он снял кепи, а лбу, на висках и на затылке правильным кругом обозначилась едва заметная полоска. – Я только что простился с полковником, с комендантом и с майором. Осталось проститься с вами.
– Когда уезжаете?
– Завтра утром. Но мне еще много надо сделать.
– Становится жарко, – сказал капитан. – Летом мы испечемся, – засмеялся он. – Ну да вам-то все равно. В этих предгорьях что лето, что зима – все едино.
– Если не любите жару, – пошутил Гамбоа, – можем поменяться. Я останусь здесь, а вы вместо меня поедете в Хулиаку.
– Ни за что! – сказал капитан и взял его под руку. – Идемте, пивом угощу.
Они вышли. У дверей одной из казарм какой-то кадет с красной повязкой дневального пересчитывал белье.
– Почему этот кадет не на уроке? – спросил Гамбоа.
– А вы все за свое, – весело сказал капитан. – Какое вам теперь дело до кадетов?
– И то правда. Дурная привычка, знаете ли. Они вошли в офицерский буфет, капитан заказал бутылку пива и сам наполнил стаканы. Чокнулись.
– Я в предгорьях не бывал, – сказал капитан. – А вообще-то, наверное, там неплохо. Вы доедете туда из Хулиаки поездом или автобусом. Время от времени сможете вырываться в Арекипу.
– Конечно, – сказал Гамбоа. – Ничего, привыкну.
– Я вам искренне сочувствую, – сказал капитан. – Хотите – верьте, хотите – нет, а я вас ценил, Гамбоа. Помните, как я вас предупреждал? Знаете поговорку: «С кем поведешься…» Кроме того, запомните на будущее: об уставе можно напоминать только подчиненным, но никак не старшим по званию.
– Не надо жалеть меня, сеньор капитан. Я пошел в армию не для забавы. Что военное училище, что гарнизон – мне все равно.
– Ну, тем лучше. Не будем спорить. Выпьем. Они допили свои стаканы, и капитан налил еще. За окном простирался луг; трава подросла и пожелтела. Несколько раз мимо проскакала лама, она неслась во всю прыть, тревожно косясь умными глазами.
– Это она от жары, – сказал капитан, показывая на ламу пальцем. – Никак не привыкнет. Прошлым летом просто бесилась.
– Там я увижу много лам, – сказал Гамбоа. – А может, выучу язык кечуа [25].
– У вас нет знакомых в Хулиаке?
– Есть один. Муньос.
– Как, этот болван Муньос? Он ничего парень. Только совсем спился.
– У меня к вам просьба, сеньор капитан.
– Пожалуйста. Я к вашим услугам.
– Дело касается одного кадета. Я хотел бы поговорить с ним с глазу на глаз, за оградой. Вы можете его отпустить?
– На сколько?
– На полчаса, не больше.
– А, – сказал капитан с усмешкой. – Ясно, ясно!
– У нас с ним будет личный разговор.
– Понимаю. Хотите ему всыпать?
– Не знаю, – засмеялся Гамбоа. – Может быть.
– Это Фернандес? – спросил капитан вполголоса. – Не стоит. Его можно наказать иначе. Предоставьте это мне.
– Нет, это не он, – сказал Гамбоа. – Второй. Да и все равно вы уже ничего не можете сделать.
– Ничего? – сказал капитан. – А если он потеряет год? По-вашему, это пустяк?
– Поздно, – сказал Гамбоа. – Вчера окончились экзамены.
– Ну и что же? – серьезно сказал капитан. – Это не важно. Еще не выведены годовые отметки.
– Вы всерьез? Капитан осекся.
– Не бойтесь, не бойтесь, шучу, – засмеялся он. – Я не допущу ни малейшей несправедливости. Берите вашего кадета и делайте с ним что хотите. Только прошу: лицо не трогайте; не хочу больше скандалов.
– Благодарю, сеньор капитан. – Гамбоа надел кепи. – А теперь мне надо идти. До скорого свидания, надеюсь.
Они пожали друг другу руки. Гамбоа пошел к учебному корпусу, поговорил с сержантом и вернулся в караульную – он оставил там свой чемодан. Навстречу ему вышел дежурный офицер.
– Тебе телеграмма, Гамбоа.
Он распечатал ее и быстро пробежал глазами; затем спрятал в карман и сел на скамейку – солдаты поднялись, оставили его одного – и, уставившись на пол, застыл в неподвижности.
– Что, плохие вести? – спросил дежурный офицер.
– Нет, нет, – сказал Гамбоа. – Так, семейные дела.
Дежурный велел одному из солдат приготовить кофе и спросил Гамбоа, не хочет ли он чашечку. Тот кивнул. Немного спустя у дверей появился Ягуар. Гамбоа залпом выпил кофе и встал.
– Этот кадет выйдет со мной ненадолго, – сказал он офицеру. – Есть разрешение капитана.
Он взял чемодан, вышел на Набережную и пошел по утоптанной земле, по краю обрыва. За ним в нескольких шагах шел Ягуар. Они дошли до Пальмового проспекта. Когда ворота училища скрылись из виду, Гамбоа поставил чемодан на землю. Потом вынул из кармана бумажку.
– Что это значит? – спросил он.
– Там все ясно сказано, сеньор лейтенант, – ответил Ягуар. – Мне нечего добавить.
– Я больше не служу в училище, – сказал Гамбоа. – Почему вы обратились ко мне? Почему не явились к капитану вашего курса?
– Не хочу говорить с капитаном, – сказал Ягуар. Он слегка побледнел, и его светлые глаза избегали взгляда Гамбоа.
Поблизости никого не было. Волны шумели совсем рядом. Гамбоа сдвинул кепи на затылок и вытер лоб; красная полоса под козырьком выделялась резче морщин.