Когда Об вошел в их гущу, всякая активность прекратилась. Собранные трупы сразу узнали его. Атмосфера накалилась.
Он поднял руки.
- Приветствую, братья!
По бетонным каньонам эхом прокатились громогласные возгласы. Его приветствие подхватили и повторили по всему городу на множестве языков: английском и китайском, арабском и испанском, французском и немецком, иврите и итальянском.
Крики доносились из клювов, из собачьих глоток, из кошачьих ртов и на змеиных языках. Но слова были все те же.
- Возрадуйтесь! Возрадуйтесь! Об явился! Engastrimathos du aba paren tares! Возрадуйтесь!
Они подбежали к нему, гладя его безупречную плоть и крича от радости.
Ему предложили полоски сырой, кровоточащей плоти и еще теплые органы, которые Об с благодарностью принял. Он ел, и с его подбородка капала малиновая жидкость, брызгая на голую грудь. Затем, окруженный толпой, Об запрыгнул на капот фургона, забрался на крышу и воздел руки, призывая к тишине.
- Сиккизм! Кто я?
- Об! Об! Об! – В ночи пронеслись аплодисменты, сотрясая окна в зданиях.
- Воистину я. Я есть я.
Это заявление было встречено аплодисментами.
- Братья, вы хорошо здесь поработали. Это будет наш Некрополь. Новый Вавилон. Сколько людей еще населяет это место?
Вперед вышел зомби в потрепанном деловом костюме, за ним еще один, весь в ожогах третьей степени.
- Не так много, господин, - сказал одетый в костюм. Его правая глазница была пустой ямой. - Несколько разрозненных выживших. Одна большая группа, человек сто, собралась в здании из стали, которое они называют небоскребом. Оно похоже на древний Вавилон. Его называют Рэмси Тауэрс.
Об нахмурился.
- Я знаю, что такое небоскреб, дурак. Мой хозяин не вчера родился. Скажи мне, со всеми этими вашими данными, почему вы не взяли этот Новый Вавилон?
Обожженный невнятно заговорил:
- Мы не можем проникнуть в него, господин. Здание хорошо охраняется, и оборона неприступна. Нам не хватает оружия...
- Где это здание?
- Часть города, известная как Манхэттен, могучий.
- И, согласно воспоминаниям моего хозяина, мы в Бронксе, верно? Неподалеку здесь есть оружейная база, где люди хранили оружие. Кто-нибудь из вас уже обнаружил ее?
- Нет, господин.
- Тогда направляйтесь туда, я укажу вам путь. Нам предстоит многое сделать. Мы увидим, какие секреты хранит этот арсенал. С его оружием мы можем разрушить этот Новый Вавилон, превратить его в пыль. Менее чем в четырех часах пути отсюда армия наших братьев разбила лагерь. Я найду способ призвать их, будь то радио, бегун или птица. Потом, пока мы научимся пользоваться этим оружием, мы будем ждать их прибытия. Мы все изучим и спланируем. Потом, когда все готово, мы разберемся с этой башней.
Они подняли еще один бурный крик, и Об улыбнулся, зная, что этот звук обязательно должен достичь ушей Творца. Он надеялся, что его уши кровоточат.
Он спрыгнул, напевая отрывок песни из памяти своего хозяина.
- Сообщите об этом всем...[1]
7
Доктор посмотрел на Фрэнки из-под маски и сказал:
- Все будет хорошо.
- Да хрена с два.
Доктор не ответил. С бесстрастным выражением лица он надел пару резиновых перчаток и отрегулировал свет над ее головой. Фрэнки вздрогнула, ослепленная.
Она попыталась отвернуться и поняла, что связана.
- Что происходит?
- Разве ты не помнишь? Ты попала в аварию. И у тебя также несколько пулевых ранений.
- Я-я... - Она замолчала, борясь с оковами. - А что с остальными? Где Джим и его мальчик? Проповедник?
- Боюсь, здесь только ты, Фрэнки. Ты и ребенок.
- Ребенок?
- Да. Ты рожаешь. Ребенок – это все, что у тебя осталось.
- Но...
- Ты должна быть благодарна за такой подарок судьбы, - сказал он ей, когда рядом с ним появилась медсестра. - У большинства героиновых наркоманок случаются самопроизвольные аборты. Тебе посчастливилось выносить ребенка до срока. Лично я думаю, что это позор. Ты этого не заслуживаешь.
- Но я...
Она замолчала, когда ее слова оборвала внезапная вспышка боли. Она заерзала на столе, стиснув зубы. По ее телу пробежали судороги.
- Тужься.
Она тужилась. Фрэнки тужилась изо всех оставшихся сил, давила, пока не почувствовала, что ее позвоночник вот-вот сломается. Внутри нее что-то надломилось. Она почувствовала это даже сквозь боль. Агония нарастала до крещендо, а затем давление внезапно прекратилось, и Фрэнки заплакала.
Фрэнки плакала, но ребенок – ее ребенок – не плакал. Он вообще не производил ни звука. Она вытянула голову, отчаянно пытаясь понять, что случилось, но медсестра прижала ее голову к столу.