− Моя сестра не называла никаких имен. Она только сказала, что мальчик из ортодоксальной секты в Иерусалиме помог арестовать насильника. Она была счастлива, что ее последнее в жизни дело закончилось именно так.
Я сидел неподвижно, уставившись в пол.
− Хиллари…
− Может быть, ты все-таки взглянешь на меня, раз уж обратился?
− Тебе сейчас нельзя никуда ездить. Ты понимаешь, как мы с Натаном ей обязаны. Мы будем к ней ходить.
Пауза.
− Ты думаешь, это легко, смотреть, как человек умирает? У тебя когда-нибудь кто-нибудь умирал?
− Дед умер. Сестренка умерла. Ну, ребята в Газе погибали. Мало что ли?
− Это немножко не то, Шрага. Моей сестре дают большие дозы сильных обезболивающих, в основном морфий. Больше ей ничем не помочь. Она бывает неадекватна, она уходит в другую реальность. Вполне возможно, что она тебя даже не узнает.
− Мы все равно будем ходить. Если к человеку никто не ходит, за ним просто перестают ухаживать.
− Я потому и расстраивалась.
− Хиллари… Она была у вас на шаббат? Она… радовалась?
− Да, три шаббата. Она сказала… что если бы она знала, что у нее такая семья, она бы не сдалась своей болезни. За последние месяцы столько всего произошло. Я даже удостоилась благословения. Благословения Аллаха. У Всевышнего есть чувство юмора, ты не находишь?
Не может быть, чтобы кто-то из соседей, уж какие они есть, пожелал благословения Аллаха поселенке, да еще беременной. Для них каждый еврей, который здесь рождается, – угнетатель и кость в горле.
− С кем из них ты общаешься? Ты что, не понимаешь, как это опасно?
− Если мы действительно в этом городе хозяева, то мы не должны вести себя, как запуганные параноики, шарахаться от каждой тени и стрелять в ответ на каждое движение. Раз мы не ставим их к стенке и не вывозим на грузовиках, значит, надо учиться с ними жить. В еврейской стране, в еврейском городе мы, к сожалению, не одни. Если бы она хотела стать шахидой, то она уже давно бы взорвалась.
Слава Богу, что это хоть не мужчина. При всей наивности Хиллари и ее странных американских идеях, понятие о чести у нее все-таки есть.
− Хиллари, она будет говорить с тобой о мире и нож за спиной держать.
− Она трость держит. Трость для слепых.
− Что?
− Ну чего ты так пугаешься? Ребенок, да еще слепой. Ну не могу я смотреть, как в нее камни кидают. Не по-еврейски это, не по-человечески.
Лестница, девочки из школы Кордоба, шуршание трости по камням. Никто не собирается отдавать ей город и страну, но неужели глотка воздуха для нее жалко? Хозяева должны вести себя как-то по-другому.
− Она благословила тебя?
− Меня и ребенка. Она по походке поняла, что я уже очень беременна. Мы почти каждый день вдвоем гуляли. Разговаривали, если на улице пусто.
− А потом?
− А потом она сказала, что отец сделал ей за эти прогулки выволочку и вообще отправляет ее в интернат для слепых в Иорданию. Она в общем-то на прощание меня и благословила.
− С тобой не соскучишься.
− В Хевроне не соскучишься. Мы дом в Касбе[126] выкупили. Скоро заселять начнем.
− Касба без тебя обойдется. В твоем состоянии…
− Да вы что все, сговорились? – в голосе у Хиллари зазвучало прежнее озорство, услышать которое на фоне всех этих трагедий я уже не надеялся. – Мне по пятьдесят раз в день напоминают про мое состояние. Изжога, задыхаюсь, спать не могу, разве тут забудешь?
Я счел, что лучший способ отвлечь Натана от его боли, это переключить его на чужую. В кои-то веки я оказался прав. Мы ходили в хоспис по очереди. Когда я впервые туда пришел, я знал, что иду в место, где умирают, и все равно оказался неподготовлен к безнадежности, которая там витала. Каждый раз, когда я выходил оттуда, я чувствовал себя узником, отпущенным из каменного мешка в чистое поле. От плотской оболочки Розмари почти ничего не осталось. Пустая шкурка с поникшими крыльями на паутине. Очертаний нельзя было различить под одеялом и только трубочка катетера, деликатно уходящая под кровать, напоминала, что это тело еще как-то функционирует. Вопреки предсказаниям Хиллари, Розмари меня все-таки узнала. Голос у нее был нормальный, только слова с трудом выталкивались изо рта.
− Это ты, Шрага. I knew you would come. Меня так сразу скрутило, не было сил. Я не имела права сказать тебе, я даже малкиному отцу не сказала. Эта информация пришла из Мосада, там секретность. Но сейчас это уже так не важно. Мосад… На них вышел кто-то из их людей в местном Хизб-ут-Тахрире[127]. Будто бы узбекский Хизб-ут-Тахрир держит в плену израильтянку. Но эти достойные люди общались между собой в середине мая, а до меня это дошло в конце августа. Они пытались поднять мятеж в какой-то из узбекских провинций, но даже узбекское правительство сумело расколошматить их к чертовой матери. И концы в воду. Узбекская ячейка Хизб-ут-Тахрира разгромлена.
126
Старинный еврейский квартал Хеврона, находящийся под контролем правительства Палестинской Автономии.
127