− Хиллари, она хочет быть похороненой в Хевроне.
− Я знаю.
− Что мне ей сказать?
− Скажи, что все устроено. Я договорилась с христианским монастырем. Синий купол, ты, наверное, видел, если с обзорной башни смотреть?
− Как ты их уговорила?
− Оказала монахам услуги интимного характера. Не пугайся, Шрага, это я так шучу, чтобы не заплакать. Остались у меня кое-какие цацки, так сказать, из прошлой жизни. На выпуск из школы миссис Норвелл подарила.
Три дня спустя.
− Вам сейчас туда нельзя. У нее уже посетители.
− Какие посетители?
− Трое из посольства.
Я дождался, пока регистраторша отвлеклась, и взвился по лестнице на второй этаж. Что это еще за трое из посольства? Я не стал заходить, остановился у открытой двери, прижавшись к стене затылком и спиной и напряженно прислушиваясь.
− Отменено распоряжение о твоей ликвидации. Тебе уже ничего не угрожает.
− Почему отменено?
− Потому что вместо тебя ликвидирована другая женщина, похожая на тебя.
− Я даже знаю кто. Но она жива, а я умираю.
Пауза. Наверное, они решили, что она бредит. Другой голос, тоже мужской.
− Мы долго искали тебя. Твое удостоверение пришло по адресу One Police Plaza из Торонто.
− Вы же хотели, чтобы я исчезла. Вот я и исчезла.
− Мы не хотели, чтобы ты исчезла в израильскую полицию вместе со всеми нашими наработками и контактами, – раздраженно встрял первый голос.
− Сейчас не об этом речь, – прервал второй. – Розмари, тебе восстановят пенсию NYPD. Это уже решенное дело. You can come home.
Молчание. И как шелест долгожданного первого осеннего дождя на иерусалимской мостовой.
− But this here is my home.
− Эта кровать? Этот хоспис? Это все, что они тебе предложили?
− But they are my family[128].
Я сполз по стене. Американцы вышли из палаты и не заметив меня, спустились по лестнице.
Еще три дня спустя, в пятницу, Натан ушел в хоспис и не вернулся к началу субботы. Быстро стемнело. Моше-Довид прочел кидуш[129], я, не чувствуя вкуса, что-то сжевал. Во мне нарастало беспокойство, какой уж тут субботний отдых. Меня совсем не радовала переспектива поездки Натана домой на арабском такси. Пешком оттуда идти часа два, не меньше, и погода мерзейшая. Хотя, может, он и пойдет пешком, с него станется. Лавры главного нарушителя шаббата в нашей троице прочно достались мне. Около семи вечера я сказал Моше-Довиду:
− Сиди и никому не открывай. Я пошел.
Он поднял от Гемары прозрачные светло-серые глаза.
− Тебе не надо никуда идти. Там уже все произошло.
Я хлопнул дверью с такой яростью, что вся конструкция затряслась. И увидел Натана. Он сидел на куче бетонных блоков и плакал, в пальцах дрожала незажженная сигарета. В другой раз я бы ему устроил, но сейчас было не до этого. Я осторожно разомкнул его пальцы, сигарета упала в грязь.
− Она просила меня сделать для нее кидуш.
− Ну?
− Я сделал. Она была уже очень слабая и говорила в основном по-английски. Я не все понял.
− Что ты понял?
− Она повторяла: Юстина Гринфельд, сообщите Юстине Гринфельд. Ты знаешь, кто это?
− Не знаю. Хиллари надо спросить.
− Думаешь, родственники? – спросил Натан с непонятной надеждой. Фамилия зейде Реувена была Гринфельд.
Господи, ну какое это сейчас имеет значение?
− Не думаю. Ты же знаешь, из их семьи никого кроме него не осталось. А что она еще сказала?
− Она сказала: Thank you for being so brave[130].
− А еще?
− Она задрожала. У нее закатились глаза. Тут же набежали врачи, велели мне уйти. Я ждал в приемной. Мне сказали, что она умерла.
Это был совершенно беззвучный, типично мужской плач, когда все тело напряжено, закручено в тугую спираль. Так плакали мы в Газе, провожая товарищей, стесняясь голосить, чтобы не уподобиться девушкам. Я снял с пояса лезерман[131], сделал на вороте свитера надрез[132].
− Тебе надрезать?
− Я сам. После шаббата.
− Как хочешь.
Ни Ури, ни Хиллари уже к телефону не подойдут. И машину мне никто в аренду не даст, потому что все гаражи закрыты. У евреев шаббат, у христиан праздник, 25-го декабря. Значит, я попаду в Хеврон не раньше послезавтра.
Я выехал из Иерусалима еще затемно, первым автобусом, и попал в Хеврон рано утром. В морозном воздухе перекликались мусульманские призывы на молитву, усиленные динамиками. Я шел мимо стены, на которой разыгрывалось своеобразное соревнование. Еврейские стенописцы рисовали на бетоне Авраама и Сару, царя Давида, бело-голубые флаги и безымянную женщину, несущую на руках завернутого в простыню умершего младенца. Арабы закрашивали и поверх наносили свои сюжеты – винтовки и ключи[133] в поднятых руках, оливковые деревья умирающие за колючей проволкой, черно-красно-зеленые флаги и голубей мира в бронижилетах. Потом евреи закрашивали и все начиналось сначала. Я остановился, не веря своим глазам. Обычная панорама Хеврона, на двух холмах с седловиной. Знакомая по Талмуду четверка[134] – орел парит на городом, лев и олень смотрят прямо на меня, а вот леопард принюхивается к земле, словно ищет кого-то. Но эти четверо как бы обрамляют город, а прямо из центра, из седловины между двумя холмами, выпархивает, разбрызгивая искры, похожий на колибри феникс с раздвоенным хвостом. Откуда это здесь?
128
But this
129
Кидуш (ивр.) – освящение; здесь: ритуал встречи субботы, произносится над бокалом вина или двумя хлебами.
134
Будь отважен, как леопард, легок, как орел, быстр, как олень, и храбр, как лев, – при исполнении воли Отца твоего Небесного.