− Немедленно разойдитесь! Люди, незаконно занявшие дом, будут выселены! Успокойтесь! Немедленно разойдитесь!
Я бы их, конечно, по-другому успокаивал. Как только кто-нибудь из них положит руки на что-нибудь огнестрельное, я его сниму. Мне с моей позиции виднее, чем ребятам у дома. На балкон вышла женщина с мегафоном, по-моему это была мать Исраэля-Матитьяху, но я мог и ошибаться.
− Да что же вы делаете! Мы же один народ, а вы помогаете врагам! С женщинами сюда воевать пришли? Нас нельзя выселять. У нас там Хиллари Страг рожает.
Вот так, в мегафон, на всю площадь. Я оторвался от своих наблюдений и отыскал глазами Ури. Господи, какое помертвевшее лицо, как будто ему семьдесят, а не тридцать.
− Мы пришлем амбуланс, – прокричал в мегафон командующий операцией.
− Вы лучше мужа к ней пустите, уроды. Он между прочим, врач.
И тут один из солдат не выдержал. Видно, Ури уже пытался уговорить их пустить его к жене, которая может быть сейчас умирает без медицинской помощи. Солдат шагнул из строя, схватил Ури за руку и втащил за собой. Все заняло буквально пять секунд, и он снова занял свое место в оцеплении. Лицо подростка, впервые принявшего взрослое решение и готового за это решение отвечать.
Прошел час или полтора. На балкон больше никто не выходил. Видимо, изначально они ждали солдаток с центральной базы для выселения женщин, но теперь Хиллари сильно осложнила их положение. Я продолжал висеть на карнизе, замерз капитально, чаю бы сейчас. Видно, такая мысль пришла в голову не мне одному. Несколько девушек в хиджабах циркулировали в толпе, работали парами – одна держала термос, другая раздавала жаждущим дымящиеся стаканчики. Я что-то не понял, у них сопротивление оккупации или пикник на лужайке?
В какой-то момент все взгляды устремились вверх. На балкон второго этажа вышла Хиллари с ребенком на руках. Бледная от страха и от потери крови, она с трудом переставляла ноги. Но стоило ей открыть рот, как ни у кого не осталась сомнений – это прежняя Хиллари. В холодном зимнем воздухе, тяжелом от дыхания сотен разъяренных людей, зазвенел ее голос, как звенел когда-то на калифорнийских стадионах.
− Дорогие хевронцы! Друзья наши солдаты! Позвольте представить вам пополнение – Веред-Мирьям-Хая[135] Страг! Прошу любить и жаловать.
Последние слова потонули в какафонии яростных криков арабов, радостных – поселенцев и солдат. А я стоял и думал, как скажу ей, что та Веред-Мирьям уже не хая, что ее больше нет с нами. Не отрывая глаз от балкона, я увидел, что к Хиллари вышла рабанит, та самая, которая запретила ей петь на блокпостах. Эту суровую женщину побаивались даже солдаты, а иностранные наблюдатели разбегались при одном ее появлении (куда мне, дилетанту). Про нее говорили, что когда она распекает кого-нибудь в Бейт-Хадассе, то слышно в Тель-Румейде. Я следил за ее лицом. С него кусками, как штукатурка, отваливались напряжение и страх, обнажая материнскую нежность в каждом жесте, в каждом взгляде устремленном на Хиллари. Никого больше она просто не замечала. Накинула на плечи Хиллари куртку и мягко увела ее с балкона.
Из переулка взвыла сирена. Приехал амбуланс и на вьезде на площадь застрял. Арабы преградили машине путь, окружили, стали раскачивать. И тут со своей вышки я начал стрелять по коленям. Двое-трое упало прежде, чем они поняли, откуда в них стреляют. Десятки разъяренных лиц повернулись ко мне, десятки кулаков взметнулись вверх. Я стоял, одной рукой держась за выступ в стене, другой направляя вниз “галиль”. “Пропустите амбуланс”, − сказал я спокойно и по-деловому, как будто отдавал распоряжение на стройке. Кольцо нападавших распалось, и машина доехала до нужной двери. Представляю, через сколько таких вот заслонов эта скорая помощь должна была прорваться. Потому и явилась так поздно. Хиллари запросто могла истечь кровью, можно подумать, она всю жизнь мечтала рожать без медицинской помощи, в холодном неотапливаемом доме. Но когда женщину настигают роды, ее нельзя возить. Надо помочь ей там, где она есть. Бину моя мать родила за полчаса прямо у Котеля при помощи двух парамедиков. Вокруг них стояли другие еврейские женщины и держали на весу принесенные из дому одеяла, как стены палатки. Бина выкатилась, как мячик, и издала хороший громкий крик. Тогда ей еще не успели объяснить, что женщина в синагоге обязана молчать.
Я спрыгнул на землю и сел на бетонный блок у стены. Теперь поселенцы меня увидели и в случае чего мне помогут.
Кто-то из иностранных наблюдателей сказал по-английски прямо у меня над ухом.
− Ну, конечно. Палестинские женщины умирают в родах на блокпостах, но когда рожают избранные – это совсем другое дело.
135
Веред-Мирьям − перевод на иврит имени Розмари. Имя Хая (для девочки) или Хаим (для мальчика) означает «живой, жизнь» и часто дается после трудных родов или недоношенному, ослабленному младенцу.