Почти весь вечер Умм Билаль не закрывала рта. Рассказывала про своих старших сыновей, сидящих по тюрьмам, про дочку, которая вышла замуж в Газу, “мы уже пять лет ее не видели”, жаловалась на здоровье, “диабет проклятый замучил”. На слух я насчитала пять чашек чаю или кофе по нескольку кубиков сахара в каждой. Диабет это вообще бич наших стариков, единственная, кто избежал этой напасти – Умм Кассем. Во французском католическом лицее в Бейруте ее научили, что бухать в чай половину содержимого сахарницы совсем не обязательно. Монолог Умм Билаль сопровождался чавканием и хлюпанием, а также комментариями в мой адрес и инструкциями сыну:
− Почему она у вас так мало ест?
− Что она умеет делать по дому?
− Марван, что ты сидишь как пень, скажи ей что-нибудь.
Скажешь тут что-нибудь, когда она рта никому раскрыть не дает. Ни слова от Марвана себе лично я в этот вечер так и не услышала. Но когда он прощался со всеми, его голос мне понравился.
Мы доехали на автобусе до границы между Н-1 и Н-2. Всю дорогу я проспала, набираясь сил для общения на блокпосту, и, как выяснилось, не зря. Судя по голосам, там был один еврей и двое друзов. Еврей самоустранился, и друзы оторвались на нас по полной. Все в Эль-Халиле знают, что самые несносные солдаты – это друзы, русские и те, что в кипах. И если друзов и русских я могла отличить на слух, то относительно всего остального оставалась в полном неведении.
Мама наливала нам с отцом последний вечерний чай и ставила на стол чашки с громким стуком. Это был верный признак того, что она злится и неврничает. Я думала, что это из-за упражнений на блокпосту, но отец знал маму лучше, чем я.
− Так ты против, Ханан?
− А ты нет? – вскинулась мама.
Сроду не припомню, чтобы она так с отцом разговаривала.
− Ты представляешь, что такое быть невесткой в этом семействе? Она же окажется во власти этой… этой… мадам Тенардье и жен старших братьев. Они всем коллективом будут на ней ездить. Ты этого хочешь? И потом, представляешь, какие там условия, в этом лагере? Твоя дочь будет руками собирать овечий помет на растопку. Для этого мы ее растили?
− А молодой человек на тебя впечатления не произвел?
− Хорошего не произвел. Сидел целый вечер и на Ранию облизывался. Пустили осла в виноградник.
Значит, Марван меня разглядывал.
− Подумай, кто они и кто мы. Твои предки сделали такое колоссальное состояние. Мой дед был начальником санитарной службы Бейрута. А эти, как лишились земли во время Накбы, так уже третье поколение не умеют ничего, кроме как клянчить и плакаться. Из-за таких, как они, весь мусульманский мир над нами смеется. И эта дура еще вела себя так, как будто делает нам большое одолжение.
− Ханан! Замолчи! Они жертвы! Не смей их осуждать!
− Мне надоело это всё! Эль-Халиль! Блокпосты! Муставэтним! При наших деньгах мы бы уже давно жили во Франции, если бы твоя семья тебя хоть сколько-нибудь интересовала!
− Этот дом построил мой прадед. Когда я умру, езжай на все четыре стороны. Я – не уеду, даже если сюда вселится еще сто раз по сто муставэтним.
− Я умру первая! Моя жизнь кончена, теперь ты Ранию хочешь заживо похоронить! Почему ты не разрешил мне отвезти ее на прослушивание к Даниэлю Баренбойму[147]? Она бы играла в его оркестре и горя бы не знала.
− Потому что моя дочь не будет играть на сцене, да ещё под патронажем еврея. Дома, для развлечения – сколько угодно. Но не за деньги и не перед чужими людьми.
Как так получилось, что разговор о таком личном деле, как мое сватовство перешел в дискуссию по палестинскому вопросу, да еще на повышенных тонах, да еще в двенадцатом часу ночи? Надо не допустить, чтобы отец рассердился, а с мамой я договорюсь за пять минут.
− Можно мне сказать? – жалобно попросила я.
− Говори, – раздраженно бросил отец.
− Я же даже не знаю какой он, этот Марван. Я хочу с ним поговорить. Там, где вы скажете, под вашим наблюдением. Но, если можно, без Умм Билаль.
Я услышала, как мама хмыкнула.
− Будет еще одна встреча. Дальше – посмотрим. А теперь – всем спать.
Мама поцеловала меня на ночь.
− Я лучшей жизни для тебя хочу.
На следующий день я набрала телефон Тахрира.
− Сурикат! – обрадовался он. – Какие впечатления?
− Не слабые, – честно ответила я. – Мать с отцом целый вечер ругались. Но мне разрешили еще одну встречу. Если только Марван не против…
− Марван меня достал. Он по десять раз в день рассказывает мне, какая ты красивая, и спрашивает, какие подарки тебе нравятся.
147
Даниэль Баренбойм – израильский дирижер и пианист. Родился в Аргентине в семье выходцев из России. Вместе с Эдвардом Саидом (см. примечание к главе 8) основал смешанный арабско-еврейский симфонический оркестр East-West Divan.