Тахрир был счастлив и таки взялся за ум, стал помогать отцу в конторе. Он был по уши влюблен и каждый день уверял меня, что его будущая жена мне понравится, и мы заживем душа в душу. На свою и на мою беду он принял за любовь восхищение твердостью этого семейства в исламе и их заслуги перед сопротивлением.
После свадьбы Амаль переехала к нам и для меня настали тяжелые времена. Запертая дома, я проводила с ней больше всех времени. Она не дала мне дотронуться до своего лица. Она кричала на меня, придиралась, обзывала и учила жизни. Она прятала мои вещи и кассеты. Я не жаловалась ни отцу, ни брату, и это бесило ее сильнее всего остального, потому что было не понятно. Зато она постоянно жаловалась, что я слушаю европейскую и американскую музыку, пропускаю намаз и на кухне от меня больше беспорядка, чем пользы. Отец сурово осаживал ее, она замолкала, выжидала и через какое-то время опять начинала свою волынку. Я не была совсем уж безответной овечкой и не могла отказать себе в удовольствии выставить Амаль напыщенной дурой, повторяющей чужие мысли, потому что свои там даже не ночевали. Тем более, что поводы для этого она давала мне постоянно.
− Вот вчера ты сказала, что борьба за освобождение Палестины − это обязанность каждого мусульманина и мусульманки. Тогда почему другие мусульмане нам не помогают?
Или:
− Если мы воюем ради ислама, значит, христиане не настоящие палестинцы?
Или:
− Если мы все одна мусульманская умма, значит, любой национализм это грех?
Или:
− Чем мы отличаемся от палестинцев, живущих на восточном берегу Иордана? Только тем, что нами правят евреи, а ими правит саудовская династия, которую англичане им навязали?
Амаль была не сильна в этих материях, она, хоть и зрячая, прочла за всю жизнь полторы книжки, считая Коран. А я все чаще задумывалась, какое место в моей жизни и в жизни вообще занимают религия и национальность. В исламе от женщины требуется только одно – не опозорить семью не подобающим поведением. Ну до чего же плоско и скучно! Человеческая личность сводится к тому, что между ногами. Когда-то арабы были интеллектуальным авангардом человечества, писали бессмертные стихи, делали открытия, и в отличие от тогдашних европейцев – мылись регулярно. Почему мы отстали? Почему весь остальной мир нас иногда боится, иногда заискивает (когда нефть нужна), но в основном презирает, а о том, чтобы уважать нашу когда-то великую культуру и речи нет? Почему мы вечно воюем между собой и на наших конфликтах греют руки все, кому не лень? Почему евреи – толпа беженцев из разных стран, не имеющая никаких объединяющих признаков – сделали себе страну? Да, они сделали ее на нашей земле, но для страны нужно что-то большее, чем земля. Этого чего-то у нас нет. Нынешние границы арабских стран продиктованы нам завоевателями и колонизаторами, как в той же Иордании, например. Нам с седьмого века внушают одно – покорность, покорность и еще раз покорность. Причем всем, не только женщинам. Никто из нас по-настоящему не свободен. Наши жизни принадлежат хамуле от рождения и до смерти. Неужели нельзя быть самой по себе и самой решать, как правильно? Если бы Аллах хотел создать цивилизацию-улей с рабочими пчелами и одним на всех разумом, наверное, создал бы. Плохо то, что наши роды и кланы без конца между собой грызутся и не могут объединиться. А евреи – это одна большая хамула[151]. Уверенность в собственном превосходстве склеивает их намертво. Аллах создал все человечество, а у евреев, оказывается, на Него особые права. После четырех тысяч лет такой промывки мозгов просто удивительно, что среди них иногда попадаются нормальные люди, вроде Хиллари или того же Баренбойма. Память уносила меня в назаретский сквер, и от сознания, что хоть кого-то в этой жизни интересуют более возвышенные вещи, чем семейная честь и племенная принадлежность, радостные, очищающие душу слезы проливались легко и без усилий.
Мы с Амаль, нагрузившись покупками, шли по улице Шухада. В это время суток солнце светило на палестинскую сторону. За спиной у нас послышались оживленные голоса, по теневой стороне улицы шла группа поселенцев, вернее, поселенок. На звук я уловила не меньше двух катящихся детских колясок. Амаль с неожиданной для беременной прытью втиснулась между мной и стеной. Я сжалась, ожидая удара, но ни камня, ни плевка не последовало. С той стороны улицы послышалась тихая песня:
Она. Она узнала меня. Она дает мне сигнал, что нечего бояться.