– продолжила я.
− С ума сошла! – зашипела Амаль. – Кто же это поет на улице?! Как тебе не стыдно!
А тебе не стыдно, Амаль, что кусочек того, что ты могла бы мне дать, любви старшей сестры, я получила у врагов? Что ты подставляешь меня под камни, а она меня закрывала?
В пустом доме напротив нашего поселились две пожилые американки и одна канадка из СРТ. Закупались мы, собственно, для праздничного обеда. Даже в таком печальном месте, как Тель Румейда, превращенном евреями в тихий город призраков, наше традиционное гостеприимство никто не отменял. Я умело выполняла роль хозяйки и смягчала при переводе реплики Амаль, чтобы она не выглядела уж совсем дурой. Она, конечно, дура, но я не хочу, чтобы чужие люди об этом знали и над нами смеялись. Постепенно я запоминала голоса. Грудной, воркующий – это Мэри, медсестра на пенсии из Северной Каролины. Звонкий, немножко визгливый, с взлетами интонаций в конце каждого предложения – это Эрика, профессор истории феминизма из Калифорнии. Бланш – бывший авиадиспетчер откуда-то из северного Квебека – за весь вечер сказала буквально пару слов. Или стеснялась акцента, или привыкла молчать в одиночестве в своей диспетчерской, или просто предпочитала слушать, а не разговаривать.
Такие разные, они все три напоминали мне Хиллари и Умм Кассем. Оптимизмом и наивностью, не знающей компромиссов уверенностью в абсолютной ценности любой человеческой жизни и ответственностью перед небом за каждое слово и каждый шаг. Им доставалось ото всех. От поселенцев, от солдат, от полиции, от наших фанатиков и хулиганов. Я стала прятаться в их квартире от Амаль, благо всех дел там было дворик пересечь. Эта квартира стала для меня перекрестком, откуда началась дорога, по которой не возвращаются.
Мы сидели за кофе с пирогом, и Эрика рассказывала, как в глубокой юности протестовала против конкурса красоты. В ее описании конкурс красоты выглядел унижением почище блокпостов. Это было скорее похоже на невольничий рынок оттоманских времен. Кстати, для тех, кто любит сравнивать Восток и Запад, оттоманская империя отменила рабство в 1830-м году, намного раньше американцев. Правда, этот фирман касался только белых рабов, но их было больше, чем чернокожих.
− Эрика, они что, сироты?
− Почему сироты?
− А где их родители? Неужели им все равно, что их дети выставляют себя на позорище?
− Чувство собственного достоинства у каждого человека должно быть свое. Женская сексуальность не должна контролироваться патриархальной семьей.
Пока я это обдумывала, в дверь постучали.
− Кто там? − крикнула Эрика.
− Свои, – сказал по-английски мужской голос. – Мадам Бланш, я вам паука принес.
Велик Аллах над нами, это какой-то дурдом на каникулах.
В дом зашли двое, Мэри наклонилась ко мне и зашептала: “Эйнар из TIPH, Риордан из ISM”. Ну, Эйнар, понятно, откуда приехал, а Риордан, интересно из какой страны? Мне было неловко в обществе незнакомых, и, судя по голосам, молодых, мужчин, но присутствие Мэри, Эрики и Бланш сглаживало ситуацию.
− Welcome to H-2, – сказала я таким тоном, как будто эти тихие безжизненные улицы с торчащими на каждом углу оккупантами были столицей арабского мира и целиком принадлежали моей семье. Какая светская львица пропадает, даже обидно. После обмена приветствиями все столпились посреди комнаты, и я услышала комментарий.
− Какой красавец. Сейчас мы его под шкаф запустим.
По полу что-то зашуршало, я с визгом вскочила на стул, раздался дружный смех. Страшно боюсь всего ползучего. Выяснилось, что это старинное квебекское поверие – запустить паука под шкаф приносит удачу. Я так и осталась сидеть с поджатыми ногами. Разговор шел о графике сопровождения в школу детей из деревни Аль-Тауани. Те же проблемы, что были у меня, но мне-то идти в Кордобу всего пятнадцать минут, а им в их школу час с чем-то, ближе просто нет. Армия обещала предоставлять эскорт, но эскорт являлся на место далеко не всегда, а когда являлся – пользы от него не было никакой. Никто из солдат ни разу не соизволил вылезти из джипа. В Хават Маоне жили те, кого даже другие поселенцы не хотели рядом с собой терпеть, и они стреляли детям из Аль-Тауани поверх голов. Ну почему все так печально?
− Ты чего сидишь с поджатыми ногами?
Я повернулась в сторону голоса.
− Ты кто?
− Я вынес паука за дверь. Можешь сесть нормально.
− Риордан?
− Он самый.
− Ты откуда?
− Из Ирландии.
Последний раз еврейские солдаты жили в нашем доме в мою одиннадцатую весну. Мама еще надеялась на лучшую жизнь для меня. Она читала и рассказывала мне на разных языках и за десять дней домашнего ареста познакомила меня с Гамлетом, Генрихом и прочими далекими от наших мест персонажами. Мамин голос у меня в голове прервал звук чашки или блюдца, разбитых в реальности. Я не хотела в реальность. Не хотела…
152
Вильям Шекспир, «Генрих VI».