В этот день в офисе было особенно многолюдно. К нам приехала целая делегация активистов из Тааюш[153]. Среди них была молодая израильтянка, напомнившая мне, как ни странно, Умм Билаль, в том смысле, что она не закрывала рта. Интересно, она замужем или нет? Если да, то, наверное, ее муж ходит с затычками в ушах. Мы только сели обсуждать, кто будет сидеть на “горячей линии”, по которой окрестные крестьяне могут звонить и сообщать, что поселенцы в очередной раз подожгли посевы или испортили трактор, как на дверь обрушился град ударов прикладами и ботинками. Да слышим мы, слышим, не глухие. Тут и мертвый с носилок встанет.
− Тфаддале шаррафуна…[154] – подчеркнуто вежливо сказал один из активистов, но его иронию никто из незванных гостей не понял.
− Где Риордан Малвэйни? – ледяным голосом спросил кто-то из евреев по-английски.
Я завертела головой, стараясь уловить, откуда Риордан ответит и где он стоит. Сразу несколько голосов хором спросили по-арабски, на иврите и по-английски:
− А по какому праву?
− У него виза просрочена.
− И ради этого вы к нам ввалились?
− Наручники ему, и в машину. А будет выеживаться, сами знаете, что делать.
− Не имеете права! У него есть другая виза, – это та самая израильтянка, которая не закрывает рта. Хоть что-то путное сказала.
− Какая?
− Право на временное пребывание в качестве супруга обладателя израильского паспорта. Мы муж и жена. Вот мои документы. Вот свидетельство с Кипра.
Риордана увели. Большинство присутствующих пошло провожать хотя бы до полицейской машины. Я незаметно выскользнула из штаб-квартиры и добралась до дома напротив своего. Дома были Мэри и Бланш. Хорошо, что не Эрика. Сейчас мне только слушать ее непонятные лозунги. Ирландское правительство подало израильскому просьбу об экстрадиции. Они хотели, чтобы Риордан предстал перед судом за соблазнение одной из своих учениц, которой на тот момент было пятнадцать лет. Сейчас об этом уже писали все ирландские газеты. Он понял, что запахло керосином и подсуетил себе брак с израильтянкой для подстраховки. И все это время врал мне. Я никогда не надругаюсь над твоим доверием – вранье. Всю свою жизнь я погубила из-за этого поганого вранья.
Впервые за всю жизнь я стала теряться в родном городе. Мне случалось упираться прямо в блокпост, но, как видно, эта часть стояла тут давно, и солдаты меня запомнили. Они, насколько им хватало арабского, объясняли мне, где я нахожусь. Взрослые поселенцы меня не трогали, а дети громко высказывались, не отдавая себе отчета в том, что я понимаю иврит.
− Не трогай ее. Будешь дразниться, она нас всех проклянет.
− Ее проклятие не будет иметь силы. Гой не может проклясть еврея.
− Сказано – перед слепым помехи не клади[155]. Разве это не мицва[156]?
− А она в самом деле слепая? Может, притворяется?
− Точно тебе говорю. Она один раз чуть в повозку с маслинами не врезалась.
В день, когда мне исполнилось восемнадцать, я не могла находиться дома. Погода была сырая и холодная, но я все равно пошла гулять с твердым намерением не появляться дома, пока отец и Тахрир не придут из конторы. Трость монотонно шуршала по камням. Судя по спертому воздуху и гулкой капели, я оказалась в подворотне и теперь только надеялась, что не упрусь в конце в каменную кладку или железные ворота. Я таки вышла прямо на улицу Аль-Шухада. Прямо между толпой палестинцев и толпой муставэтним.
После замкнутого пространства подворотни, ураган звуков едва не сбил меня с ног. Ударяющиеся о стены камни, автоматные очереди, разрывающиеся гранаты и обмен любезностями. В основном мужские, но иногда женские голоса, на арабском и на иврите.
− Ваши матери шлюхи!
− Хеврон наш!
− Аллаху акбар!
− Да здравствует Палестина!
− Мы вам горло перегрызем!
− Зубы у вас выпадут раньше!
− Ам Исраэль хай!
− Идн, некоме![157]
Мимо меня просвистела пуля и ударилась в каменную стену дома. Каменная пыль и мелкие осколки брызнули в лицо. Это дезориентировало меня вконец, я уже не знала, в какой стороне подворотня, единственное мое спасение. Я ощутила руки, обхватившие меня сзади, и увесистый толчок коленкой пониже спины. От этого я потеряла равновесие, земля ушла из под ног, и меня потащили. Звуки с улицы стали глуше, а вот капель обозначилась явственнее. Я протянула руку и нащупала знакомое лицо. Нежную кожу, не огрубевшую даже на нашем солнце, и курносый нос девочки из американской глубинки. Вот только головной убор поменялся. Уже не шляпка с вуалью, а обычный платок. Какие тут могут быть шляпки.
153
Смешанная еврейско-арабская организация, провозглашающая свой целью ненасильственную борьбу за гражданские права.
157
На идиш – евреи, отомстите. Надпись на стене в квартире евреев убитых во время погрома в Слободке (Литва) 26-го июня 1941-го.