− Наци тодт. Зи либен. Лебенсмиттель унд медицин[165]. United States Army.
Потом она легко присела и так же легко подняла меня с грязного барачного пола.
− Come here, child.
О, ласковые руки ставшие для меня колыбелью! Я больше ничего от жизни не хотела.
Ее звали Розмари Палмер. Она была медсестрой, лейтенантом WAC[166]. Тех, кто еще был жив, американцы извлекли из бараков, а бараки вместе с трупами сожгли. Теперь мы жили в служебных помещениях концерна Lenzing AG. Оттуда вынесли всю мебель, и все равно раскладушки стояли впритирку в коридорах и кабинетах. Мне Розмари подыскала уютный уголок около окна, поставила там свою раскладушку и отгородила зеленым солдатским одеялом. Я целыми днями лежала и смотрела, как скользит луч солнца по стене. Наслаждалась простыней и подушкой в наволочке. Удивлялась, почему нет вшей, куда же они делись? Приходила Розмари, разогревала на плитке молоко в жестяной солдатской кружке, растворяла в нем квадратик шоколада из своего пайка и поила меня с ложки. В первые два раза меня вырвало, но Розмари не испугалась.
− Не расстраивайся, девочка, – говорила она мне на своем срочно выученном немецком – самом прекрасном немецком языке, который я когда-либо слышала. – Попробуем еще раз.
Когда я смогла удерживать молоко, пришла очередь маленьких кусочков белого хлеба, зажаренных на конфорке. Она знала, что делала. Сколько людей умерли уже после освобождения потому, что им позволили съесть много и сразу. В душевой она сажала меня на стул, поливала приятной горячей водой. Я сидела, опустив обритую голову и прижав к груди тесно переплетенные руки. Я не была так наивна, чтобы стесняться своих номеров (на левой руке плашовский, на правой маутхаузенский). Но кроме номеров, там была еще и надпись из Доры-Мительбау. Feldhure-7[167]. Когда одна Feldhure-7 беременела или сходила с ума, на ее место заступала следующая. Я плакала, слезы перемешивались с горячей водой. Медленно, миллиметр за миллиметром, она расцепила мои сжатые руки. Терпения ей было не занимать. Она накрывала меня одеялом и целовала на ночь. Как мама в детстве. Как Бейла из плашовского барака в ночь перед своим отъездом.
Через три недели такой жизни я почувствовала, что в силах подняться и ходить. Остро встала проблема одежды и обуви. Мое лагерное тряпье сгорело в большом костре вместе с сотнями таких же. Вместо этого Розмари одела меня в свою комбинацию с кружевами. Я сначала решила, что это бальное платье, тем более что мне оно доставало почти до щиколоток. В этом можно было лежать, но нельзя ходить. Розмари вернулась из города с двумя свертками под мышкой. Из одного свертка были извлечены не новые, но еще крепкие сапоги на маленькую ногу, из другого – синяя юбка, белая блузка и бежевый жакет со следами споротых нашивок на рукавах. Одежда с меня не падала, уже хорошо. Сапоги вообще подошли идеально.
− Это откуда?
− Одежда с толкучки. А сапоги я сменяла у одной русской на бюстгальтер. Она там на перекрестке флажком машет.
− А русские что, тоже здесь? – удивилась я.
− Конечно, они взяли Вену.
− А какие они?
− Да смешные. В глаза цветных не видели, вот и удивляются. Солдаты они справные, только пьют много.
− Розмари…
− What is it, child?
− Я могу ходить. Куда мне идти? Я не хочу в Зальцбург. Мне некого там искать.
− Здесь будет лагерь для перемещенных лиц. Поживи здесь, пока не решишь, что тебе делать.
− Опять лагерь?
− Это не лагерь, где убивают.
− Все равно.
− Если хочешь, ты можешь жить со мной.
− С тобой, – эхом повторила я.
− Будет нелегко. Еще не всякая австрийская семья сдаст нам жилье. Ты сможешь жить в доме с австрийцами?
− А почему мы должны снимать в частном секторе? Ты же офицер.
− В этом-то и дело. Есть офицерское общежитие для белых, есть для цветных, есть для женщин. А для меня нет.
− Но почему?
− Потому что в женском общежитии только белые. Такие у нас порядки.
Хороши порядки. Офицеру жить негде.
После долгих поисков мы сняли жилье у вдовы блокляйтера[168] где-то на окраине. Розмари было далеко и неудобно добираться до госпиталя, но ничего лучше мы не нашли. Хозяйка возненавидела нас с первой минуты, но деваться ей было некуда. Из оккупированной русскими Вены на нее свалилась дочь с двумя малышами, вернулся из фольскштурма сын-подросток с покалеченной спиной, работать никто не мог, да и негде было, а есть хотелось всем. Я переводила диалог между фрау Швенке и Розмари и чувствовала себя очень неловко. Даже униформа Союза Немецких Девушек (а именно эту одежду и купила мне Розмари, откуда ей-то было знать) не могла скрыть моей лагерной худобы, остриженной головы и запавших глаз. Вид был тот еще, я думаю, что они испугались меня не меньше, чем Розмари, а то и больше.
165
Наци тодт. Зи либен. Лебенсмиттель унд медицин (нем., искаж.) − Наци сдохли. Вы живы. Еда и лекарства.
166
Women’s Army Corps, вспомогательные женские части американской армии во вторую мировую.