Это я думала, что я свободна. Власти штата Джорджия думали иначе. Едва я успела сойти с поезда на вокзале в Саванне, как мне уже было указано, где мое место. Я стояла в растерянности, не зная, куда себя девать, с перекинутым через руку плащом и чемоданом у ноги. Ко мне подошел господин в шляпе и осведомился, не может ли он мне чем-нибудь помочь.
− Где здесь зал ожидания? – спросила я.
− Пройдете по платформе, для белых зал ожидания направо, для цветных налево. Вам направо.
− Это что, селекция?
− Мисс, извините, но я вас не понял.
На заплетающихся ногах я дотащилась до конца платформы и увидела там обычное вокзальное здание, коридорчик и две таблички – White Passengers Only и Colored Passengers Only. Все. Хватит с меня селекций. Пусть арестовывают, пусть бьют, пусть делают что хотят. Я поставила чемодан в коридоре на ребро и села на него. В таком виде и нашел меня дядя Вальтер. Не задав ни одного вопроса, он сразу понял, что я это я.
Вальтер и его жена Элизабет, уроженка Саванны, жили в квартире над своим книжным магазином. Ажурные чугунные решетки на балконах напоминали мне Зальцбург и довоенную Вену, и мне казалось странным, что никто не срезает с деревьев гирлянды серого мха, которые свешивались чуть не на головы прохожим. Детей у Вальтера и Элизабет не было, они держали таксу и носились с ней как с ребенком. По хозяйству помогала Фанни, крепкая подвижная пожилая женщина, которая понимала больше, чем можно было подумать на первый взгляд. Увидев, что я в ступоре сижу над заплесневелой от жары и влажности шоколадкой, не в силах отправить ее по назначению, она посмотрела на меня – глаза в глаза − и спросила:
− Да что же они с вами делали, мисс Юстина?
Общение с Вальтером и Элизабет превратилось в ежедневный ритуал – о погоде, о бытовых проблемах, о здоровье таксы, о делах в магазине. Я прекрасно видела, что они не хотят слышать ни о Европе, ни о погибших, ни о том, что мне пришлось пережить. Я закусывала губу и молчала. Один раз Элизабет выдала:
− Нам тут тоже во время войны было тяжело. Сахар и мясо отпускались только по карточкам, а все старые резиновые изделия[180] нужно было относить на сборный пункт.
Я сидела, не зная смеяться мне или плакать. Наверное, все-таки, плакать.
Но если дома и в магазине, где я помогала, было еще терпимо, то в городе становилось совсем худо. Я не могла зайти ни в трамвай, в ни автобус, ни на почту, ни в библиотеку, без того чтобы не наткнуться на таблички “white” и “colored”. Не раз и не два я была близка к тому, чтобы остановиться посреди улицы и закричать: “Люди, опомнитесь! Вы победили третий рейх в Европе, но на самом деле он победил вас, раз вы устроили его у себя дома! Вы допрыгаетесь до крематориев и рвов с телами! Услышьте меня кто-нибудь, опомнитесь!”
Развязка наступила быстро. Элизабет решила, что мне следует развеяться на природе, и взяла с собой на благотворительный пикник каких-то Дочерей Ветеранов Конфедерации. До пикника я не доехала. Я увидела на обочине дороги колонну заключенных в полосатых пижамах. Они были словно нанизаны на одну цепь, равномерно поднимались и опускались кирки, дробя асфальт, заунывная гортанная песня плыла в дрожащем от жары воздухе. Я знала, что этим кончится. Я не буду, как те немцы, которые ничего не знали. На полном ходу я распахнула дверцу машины и выпрыгнула. Ударилась и покатилась, но не так больно, как тогда в бараке, когда упала с нар. У меня не было плана, ни малейшей идеи что я буду делать дальше. Просто не хотела проезжать мимо скованных людей в полосатых пижамах дробящих асфальт ручными кирками. А может быть, просто надеялась умереть быстро и безболезненно.
Ладно бы я только выпрыгнула из машины на полном ходу. Но я еще и записалась на прием к мэру Саванны и начала беседу так:
− Господин мэр, вам известно, что в округе Четэм работает филиал концлагеря Маутхаузен?
После этого Элизабет поставила вопрос ребром. Она не желает жить рядом с непредсказуемой сумасшедшей, от которой не знаешь, чего ожидать. Мы все сочувствуем жертвам гитлеровского режима, но война закончилась. Она не собирается подчинять свою жизнь племяннице мужа. Дядя Вальтер снабдил меня некой суммой и, пряча глаза, посадил на поезд в Нью-Йорк. Кроме денег, он дал мне адрес вдовы своего давнего компаньона по делам. Звали эту женщину Шэрон Коэн.
Миссис Коэн была не семи пядей во лбу, но сравнивать нацистские лагеря с карточками на мясо и сахар она себе не позволяла. Главным содержанием ее жизни были дочери и внучки, а в мои дела она не вмешивалась. Я пошла на бухгалтерские курсы, потому что по-прежнему предпочитала иметь дело с бумагами, а не с людьми. Кроме дочерей, у Шэрон имелся еще и сын Даниэль, и по вечерам я регулярно выслушивала, какой он умный и талантливый, какой замечательный врач и какого хрена его понесло в армию сразу после Перл-Харбора. Война уже два года как кончилась, а он застрял на этих Филиппинах, чтобы им провалиться. Наконец, он демобилизовался и приехал, и передо мной стал вопрос поиска жилья. Я не могу жить в квартире, где живет холостой молодой мужчина, это неприлично.
180
Во время войны 90 % стран, экспортировавших в США резину, оказалось под контролем японцев. Президент Рузвельт призвал американцев собирать старые покрышки, плащи, галоши, шланги и купальные шапочки и сдавать на переработку.