– Майн либхен! Майн либхен!
И меня еще называют странной? Он обещал эти выходные мне. Порядочные люди так себя не ведут.
Я скользнула к застекленным дверям спальни и стала смотреть. Она была на голову выше меня, со всем, что женщине полагается, красивая холеная блондинка, без татуировок на руках, без шрамов. Даниэль наслаждался, лежа на спине. Я была благодарна ему, привязана, но ничего больше этого в постели не могла изобразить. Я выскользнула на кухню и взяла в руки обычную столовую вилку. Никого убивать я не собиралась, просто проснулся и сработал инстинкт, уснувший было за годы американского благополучия.
− Хэлло!
Им еще потребовалось время, чтобы очнуться.
− Значит, так, – тихо и вежливо заговорила я по-английски, так чтобы Даниэль тоже понял. – Может, для тебя это новость, но нас убили не всех. Я, во всяком случае, еще жива. Вам больше ничего не удасться у меня украсть или отнять силой. Отцепись от моего мужа и убирайся из моего дома. Ты понимаешь английский или тебе перевести?
Она подняла глаза на Даниэля в ожидании инструкций. Он некоторое время сидел с каменным лицом и наконец разродился:
− Делай, что тебе говорят. Деньги на такси возьми у меня из портфеля.
Слушать ее истерики и жалобы у меня не было ни малейшего желания. Не выпуская из рук вилки, я развернулась и ушла на свое место, в детскую. Хлопнула входная дверь. Я продолжала сидеть, уткнувшись лицом в покрывало на кроватке Шэрон.
− Ну что, Юстина. Сам не ам и вам не дам? – прозвучало у меня над головой.
− Как ты сказал? – я действительно не поняла с первого раза.
− Я спросил, раз ты несчастна, то никто рядом с тобой не имеет права на радость? В этом доме холодно, как в склепе. Я остаюсь здесь только ради Дэвида и Шэрон.
У меня не осталось слов, кончились слезы. Долго он будет стоять в дверях и восхищаться собственным благородством? Я бросила вилку с такой силой, что она вонзилась в деревянный дверной косяк в паре сантиметров от его виска. Он слишком часто смотрел в лицо смерти, чтобы податься назад.
− Юстина, я готов терпеть твои выходки сколько угодно потому, что я обещал. Но если ты будешь опасна детям, я упрячу тебя в сумасшедший дом.
Конечно, упрячет. У него власть, деньги, связи и знакомства в медицинских кругах. А у меня только Розмари, которую никто не станет слушать. Но у меня есть еще два дня, чтобы добраться до Бруклина, положить голову Розмари на колени и выплакаться.
Розмари переехала из Мисиссипи в Нью-Йорк в начале 50-х. Встречая ее на вокзале, я тут же поняла, почему. У нее был такой живот, как будто она проглотила футбольный мяч. Я смекнула, что рожать без мужа в маленьком городке, где все только и делают, что судачат, не такое большое удовольствие, а в Нью-Йорке легче затеряться. Через три месяца после того, как я родила Шэрон, Розмари разрешилась мальчишкой, светленьким, как молочная шоколадка. Назвали его Майкл. Майки.
С Майки все и началось. Мой Дэвид не расставался с велосипедом и бейсбольной перчаткой и не хотел читать ничего, кроме комиксов. А Майки не хотел бегать по улице с табунком и предпочитал сидеть дома с книгами. В неполные девять лет он серьезно сказал мне:
− Я стану адвокатом, мисс Юстина.
Я перехватила над его головой взгляд Розмари и поняла, что она будет работать, пока не упадет, и продаст свои медали за войну, но добьется, чтобы ее сын стал адвокатом. Не грузчиком, не дорожным рабочим, не водителем автобуса и даже не пастором. Адвокатом. Наступил май 1961-го, дети закончили учебный год, Дэвид и Шэрон уехали в летний лагерь в Катскильских горах, а Майки продолжал скучать в Нью-Йорке. Изначально планировалось отправить его на лето к родственникам в Мисиссипи – одного, как большого, – но когда планы перешли в практическую плоскость, Розмари испугалась. Всем была памятна история с мальчиком из Чикаго, который вот так же поехал на лето к родственникам в Мисиссипи и, не знакомый с местными порядками, свистнул вслед белой женщине. Его обезображенное побоями тело с пулевой дыркой в затылке и выдавленными глазами выловили из реки спустя три дня[182]. Майки ныл и канючил, он скучал по бабушке с ее деревенскими деликатесами и по двоюродным братьям, с которыми соревновался в ловле сомов и плевании арбузными семечками на дальность. Он не понимал, почему мать тянет с его отъездом. В конце концов Розмари решила взять в больнице отпуск и вести его в Мисиссипи сама.
− Я с вами, – сказала я, сама поражаясь собственному нахальству.
Розмари посмотрела на меня взглядом долгим и странным.
− Зачем тебе?
− Затем, что хватит их бояться. И тебе, и мне. Долго мы еще будем бежать от них с поджатым хвостом?