− Врач нужен.
− Обойдетесь. Как закон нарушать, так все здоровы.
Все-таки они недаром были активистками, эти студентки. Они организовались буквально за полминуты. Они слаженно скандировали: “Вра-ча! Вра-ча! Вра-ча!”, а когда уставали кричать – колотили в железную дверь железным же вентилятором, как тараном. Лязг стоял на весь корпус. Через десять минут на шум явилось начальство – комендант тюрьмы и какой-то высокий человек в квадратных очках, в сопровождении целого взвода охраны.
− Да это же губернатор Барнетт[184]! – выдохнула политически подкованная Джинни, наша соседка по нарам.
Хоть губернатор, хоть Барнетт, хоть черт лысый. Лишь бы не комендант Плашова, давно за свои преступления повешенный, но живой в моих кошмарах.
Я поспешила изложить суть проблемы.
− Эта женщина − ветеран второй мировой. Ей очень плохо. Ей нужна медицинская помощь.
Барнетт посмотрел на меня с высоты своего роста и уточнил:
− Она ваша домработница?
Это было сказано специально на публику. Он хочет представления? Он получит. Я засучила рукава и протянула вперед руки, так, чтобы все всё увидели.
− She is not my domestic. She is my liberator[185].
Тихий вздох пронесся по камере.
− Это она воду мутит, – подал голос комендант. – Брэдли уволился, а ему всего несколько лет до пенсии.
Барнетт стрельнул взглядом в скорчившуюся на лежанке Розмари, потом в меня.
− Отпустить обеих.
Железная дверь с лязгом закрылась. Студентки окружили нас.
− Вы их победили!
− Это честь с вами в одной камере сидеть!
− Расскажите всем, что здесь творится!
Вот как раз этого Барнетт и не хотел. Не хотел, чтобы я выходила к журналистам и проводила ненужные параллели, бросающие тень на штат Мисиссипи. Но я ему ничего не обещала.
Ко мне протиснулась та самая брюнетка со шрамом на лбу. Звали ее Либби. Она застенчиво дотронулась до моей руки.
− Я обязательно про вас своей тете расскажу. Она тоже оттуда. Она мне говорила: не езжай, все равно гоим договорятся, а ты крайней окажешься, и тебе же по голове настучат.
− Ну, кое в чем твоя тетя права… – начала я. Все засмеялись.
Тут появились охраниики с носилками. Нас отвезли в самую дальнюю и бедную больницу Джексона и бросили на крыльце, как тюки с товаром. Розмари устроили в коридоре, я жила на стуле рядом с кроватью. У противоположной стены лежала старушка, которая стеснялась звать санитарку. Стеснялась, что дети ее забыли. Я включилась в процесс, а что мне оставалось? На следующий день по больнице распостранился слух про странную белую, которая не из благотворительного комитета, а ухаживает. Смотреть на меня пришли все ходячие больные и кое-кто из персонала.
− Ну, чему вы удивляетесь? – донеслось с противоположной койки. – Она в самых зубах у дьявола побывала. Вон, шрамы на руках остались. Люди сами себе на земле ад творят.
В этой больнице не хватало всего, но были лекарства, и Розмари встала. Мы вернулись в Нью-Йорк. В сентябре дети начали новый учебный год. И в сентябре же Всеамериканская торговая комиссия под угрозой закрытия обязала все железнодорожные и авто-вокзалы снять таблички “white only” и “colored only”.
Дэвид уже заканчивал школу, но не делал никаких шагов, чтобы поступить в колледж. За неделю до выпуска Даниэль вызвал его на ковер, а я подслушивала за дверью.
− Ты что лоботрясничаешь? В армию захотел, в казарму?
− А хотя бы и так. Тебе можно, а мне нельзя?
− Сравнил. Я пошел служить, имея образование и профессию. А ты загремишь обычным пехотинцем во Вьетнам, как эти.
Повисла пауза.
− Что значит “как эти”, отец? Кто “эти”? Просвети меня, раз уж мы с тобой беседуем.
“ Ты прекрасно знаешь, кто. Те, кому родители не дали тех возможностей, что я дал тебе.
− Да провались ты со своими деньгами! Быть отцом значит не только выписывать чеки. Я не собираюсь прятаться в колледже, да еще на твои деньги, пока мои сверстники из бедных семей идут воевать. Я себя уважать не смогу, как ты не понимаешь!
− Твою мать это убьет. Ты бы ее пожалел.
− Много ты ее жалел? Чья бы корова мычала. Весь город знает, кого ты водишь в этот дом и зачем. Я не хочу здесь оставаться, мне надоело ваше вранье. Тоже мне, добропорядочное американское семейство. Мать никак не возьмет в толк, что мне уже не восемь, а восемнадцать.
Что мне делать? Разубеждать его? Действительно, чем старше он становится, тем больше я за него боюсь. Бедный мой сын, он готов ехать во Вьетнам, лишь бы не жить с нами. Но он уже не мальчик. Он мужчина. Пусть поступает, как считает нужным, я не вправе ему мешать. Все, что я могу для него сделать – это не грузить его чувством вины.
184
Росс Барнетт (1898–1987) – губернатор штата Мисиссипи (1961–1964). Регулярно наносил визиты в тюрьму Парчман с целью добиться раскаяния от активистов движения за гражданские права.
185
She is not my domestic. She is my liberator (англ.) – Она не служанка. Она мой освободитель.