Тьфу, пакость какая. Бейт-аль-Муккадас[192]. Обязательно надо взять наше и исковеркать. Но почему по-русски? Видимо, здесь собрались представители разных национальностей и русский у них lingua franca. Дождавшись промежутка между двумя песнями, я позвала в темноту:
− Ребята, вы русский язык понимаете? У меня семья богатая. Я дорого стою, но только если я жива.
− Не мешай слушать, – гортанно сказали с переднего сидения. – Амир сам разберется.
Надо же, какая похвальная дисциплина. Еще никто не попытался меня ни раздеть, ни изнасиловать, что для этого коллектива верх обходительности. Мы ехали долго, я засыпала и просыпалась. С каждым пробуждением я все больше привыкала к своей новой реальности и все меньше боялась. Насчет наличия у этих джигитов высокой морали я, конечно, не обольщалась, но, похоже, они действительно деловые люди, и гораздо важнее зеленого знамени ислама для них зеленая бумажка с надписью In God We Trust.
Не знаю, сколько времени мы ехали. Вскоре машина пошла совсем медленно, под колесами зашуршал гравий. Мы остановились, меня выдернули из машины. Сразу стало холодно, видно, мы были высоко в горах. Стоящий ближе всех перекинул меня через плечо и понес. Мы поднялись на три ступеньки, зашли в какое-то помещение, сквозь ткань мешка замелькали электрические огни. Мой носильщик сгрузил меня на пол и сдернул мешок с головы. Другой в это время снял с меня туфли с окончательно сбитыми о камни шпильками и связал ноги.
− Добрый вечер, – сказала я тоном светской дамы.
− Спокойной ночи, – заржал один из конвоиров, а другой молча расстелил на полу одеяло. Неужели сейчас начнется?
− Иди спать, – с трудом шевеля губами, сказал второй конвоир. Похоже, он давно не говорил по-русски.
Я не заставила себя дважды просить. Они ушли, я услышала, как в замке поворачивается ключ. Окон в этом помещении не было. Черти зеленые, ну до чего же неудобно с завязанными руками. Пахло бытовой химией, китайским стиральным порошком “Белая кошка”, которым завалены все среднеазиатские рынки. Я положила лицо на одеяло. Оно было жестким, ворсистым, еще советской выделки. Подняв голову, я громко и четко произнесла “Шма Исраэль”[193] в пустое темное пространство. Вот теперь можно спать.
Проснулась я оттого, что получила хорошего пинка. Надо мной стояли двое в камуфляже и черных беретах. Меня рывком поставили на ноги, надели на голову мешок и куда-то потащили. Судя по тому, что температура не менялась, из помещения мы не вышли. Посадили на стул, прикрутили, сдернули мешок. В глаза ударил солнечный свет. Справа от меня выходило на улицу широкое по местным меркам окно, и, повернув туда голову, я увидела угол белого здания, напоминавшего пионерлагерь или базу отдыха советского времени. Больше я ничего разглядеть не успела, потому что услышала приказ, отданный по-английски:
− Посмотри на меня.
Напротив, за столом с водруженным на нем компьютером (надо же!) сидел мужчина в гражданской одежде. Бледное горбоносое лицо, обрамленное квадратной черной бородой. Глаза полуприкрыты, как будто он устал или не хочет на меня смотреть. Перед ним на столе лежала моя сумочка и вытряхнутое содержимое – пустой кошелек, бесполезный телефон, расческа, несколько мятных леденцов, контрацептивы, дизенфектант в бутылочке, тушь для ресниц, маленькая упаковка тампонов, шелковый шарфик, который я всегда носила с собой на случай, если окажусь в месте, где от женщин требуется покрывать волосы. И паспорт. Я стрельнула взглядом поверх его головы. На стене висели знакомые по арабским деревням портреты шахидов, виды мечети Аль-Акса и карты Ближнего Востока без всяких там сионистcких образований. Да, плохо мое дело. Тут не помогут ни обещания выкупа, ни русский язык. Спокойно и буднично, как будто рассказывал мне, как пройти до ближайшей лавки, он сказал следущее:
193
Шма, Исраэль (ивр.) – «Слушай, Израиль», одна из центральных молитв еврейской литургии. Произносится несколько раз в день, перед сном, в минуты опасности и перед смертью.