Вышел и запер за собой дверь.
Вот до какого состояния они хотят меня довести. Пускай меня лучше кормят и меньше бьют, разница не принципиальная. Я вгляделась в своего нового соседа и поняла, что никакой он не старик. Когда я училась на маникюршу в институте красоты в Хайфе, то с удовольствием посещала лекции по другим дисциплинам, если было время. Знания никогда не бывают лишними. В конце концов это то, что остается с тобой, когда отнимут все остальное. Так мне отец говорил. На лекции по макияжу нам объяснили про возрастные изменения в строении черепа и лицевых костей. Человек, скорчившийся у двери в туалет, не был старым. Он был моим ровесником, может, даже моложе. Страшные шрамы на коже головы под редким бесцветным пухом волос. Сколько же его били по голове? Слезящиеся вылинявшие глаза когда-то были синими или серыми. Он понимает русский язык. Господи, да он русский. Точно, военнопленный или похищенный. Вот он, удел немусульман в их халифате. Я села на пол и взяла его руку, переплетя его пальцы со своими. Налитыми ужасом глазами он смотрел на меня, не смея сопротивляться.
− Вам нечего меня бояться, – сказала я со всей лаской, на какую только была способна. – Я не знаю, что он вам сказал, но я не из них. Я из Москвы, меня зовут Регина Литманович.
Его облыселая голова тряслась на тонкой шее. Глаза на секунду задерживались на мне, а потом скашивались куда-то в бок. Слеза скатилась по щеке.
− Скажите, вы действительно не можете разговаривать?
Он так замотал головой, что я всерьез испугалась, что она отвалится.
− Но вы меня понимаете?
Такие же энергичные движения, только вверх-вниз.
− Вы помните русские буквы?
Он в отчаянии схватился за голову, пару раз стукнул по ней кулаками, казалось, состоящими из одних костей. Не может вспомнить. Выражение лица снова стало жалким, запуганным, он скорчился в ожидании удара.
− Я никогда вас не ударю. Но мне же надо как-то вас называть.
Опять мотает головой.
− Ладно. Если мне понадобится привлечь ваше внимание, я буду дотрагиваться до вашей руки. Вот так. Договорились?
Кивает, улыбается.
− Ну вот и хорошо. Где тут кипятят чай?
Он показал мне на холодильник. Там стоял электрический чайник и бумажные стаканчики, лежала заварка в пакетиках и сахар. Я отправилась в ванную налить воды. Прошла мимо уборной восточного типа, не унитаз, а дырка в полу. Там же лежал матрас и стояла миска. У меня внутри все оборвалось, я чуть не заплакала, впервые за последние несколько дней.
Чай был заварен, сахар добавлен. Я полезла в холодильник за едой. Лаваш, помидоры, огурцы, остатки шашлыка, на вид где-то полкило мяса. То, что для них остатки, нам с Иваном как раз хватит. Уходить от двери в коридорчик между туалетом и ванной он не собирался, всегда готовый юркнуть на свое место, услышав ключ в замке. Ладно, поедим так. Иван отказывался, видимо, продукты из хозяйского холодильника были для него под строгим запретом. Даже бумажный стаканчик боялся в руки взять. Кончилось тем, что он принес свою миску, я налила туда чай, накрошила хлеба и мяса и он выпил эту тюрю в три торопливых глотка. Какой кошмар.
Заскребся ключ в замке и Иван юркнул на свое место, как белка в дупло. Я сделала вид, что изучаю книжные полки. Некоторые названия там были по-русски и по-английски. На пороге стоял боевик в когда-то белом халате поверх камуфляжной формы. При взгляде на этот халат я решила, что стирали его последний раз еще при советской власти. Не иначе как, это чудо дежурило на кухне и пришло за помощниками. Идти или не идти? С одной стороны, я им котлы ворочать не нанималась, уступишь им один раз, в рабыню превратят, вон, за примерами далеко ходить не надо. А с другой стороны, может быть, удастся найти возможность сбежать.
− Иван! – заорал посетитель.
Ну да, я собственность командира, больше мной никто не распоряжается.
Иван засеменил из комнаты, бросив на меня один-единственный взгляд. Похоже, что благодарный.
Я осталась одна и вплотную занялась книжными полками. Из русских книг там стояли в основном советские вузовские учебники по медицине (хирургия и травмотолгия), из английских – справочники и аналитика по истории Ближнего Востока и Афганистана. Любимый автор – Эдвард Саид[195], я насчитала около десятка названий. И куча книг по-арабски, Коран в разных изданиях и форматах, иногда с параллельными переводами. Ну что же, круг интересов нашего амира мне понятен. У меня не укладывалось в голове, как это все совмещалось в одном человеке. Он учился в школе и в институте, знает много языков, носит европейскую одежду и при этом заявляет мне, что единственный способ, которым я могу сохранить свою жизнь – это раздвигать ноги по его требованию. Раз он амир, то ему положена отдельная комната, лучшая еда, собственная наложница и русский раб. Для него это нормально. Я ничего хорошего не вижу в этой культуре, как бы неполиткорректно это ни звучало. Вот не вижу, хоть убей! Даже самые дикие наши харедим все-таки воспитали человека, для которого руководство – это не набор привилегий, а зов Всевышнего, мицва оберегать тех, кто слабее его. Тут я заплакала во второй раз за этот день, который еще даже наполовину не прошел. Чем глубже я увязала в этой трясине, чем недоступнее для меня он становился, тем сильнее я по нему тосковала. По контрасту с тем убожеством, которое я в последние несколько дней имела несчастье наблюдать, он сверкал, как алмаз, то одной гранью, то другой. Пока я сидела в подсобке, я запрещала себе о нем думать, чтобы не раскиснуть и не тратить мобилизованные на сопротивление ресурсы. Теперь, когда до меня дошло, что убивать и пытать меня никто не будет, я расслабилась. Слишком рано. Еще неизвестно, куда амир меня денет, когда поймет, что никакой ласки ему от меня не видать, а спать с деревянной доской − не самый большой кайф в жизни. Может, попытаться уговорить его по-хорошему? Смешно. Сказать что я ВИЧ-инфицирована? Не поверит. Кусаться, царапаться? Вряд ли это что-то изменит. Чему быть, того не миновать. Но пусть он хотя бы поймет, что я от него не в восторге. Ни как от человека, ни как от мужчины.
195
Эдвард Вади Саид (1935−2003) − американский интеллектуал арабского происхождения. Профессор Колумбийского университета. Литературовед, историк литературы, литературный и музыкальный критик, пианист, культуролог, автор знаменитой книги “Ориентализм”, жёстко критикующей западные воззрения на Восток и обвиняющей западную науку в духовной поддержке и оправдании колониализма.