Впервые за два месяца оказавшись на улице, я впала в состояние щенячьего восторга. Возможно, это было связано с тем, что мы с Иваном остались в живых одни, и впервые за долгое время я имела возможность не видеть и не слышать фанатов Тимура Муцураева и их командный состав. Как говорит Салли, сослуживица моей мамы по юридической фирме – the more I interact with people, the more I like my cat[200]. Равномерно постукивая шваброй о тропинку, Иван шел вдоль горного ручья, где громко журчала насыщенная глиной вода. Какой чудесный звук. Я хотела задать ему много вопросов, но решила не тратить его силы. Задала только один:
− Ты знаешь, куда мы идем?
− В долину. К людям.
И ведь не поспоришь ни с одним словом. Только, по-моему, он уверен, что мы находимся в Чечне.
Над головой у нас зарокотали вертолеты. Как я ни кричала и ни махала руками, они пронеслись мимо нас как два смерча. От громового удара заложило уши, исчезли все звуки, но, как в немом кино, я увидела, что дрогнули зубцы перевала, несколько камней скатилось со склона. Иван прыгнул прямо в ручей и мы забились под корни огромного карагача, растущего у самой кромки воды. И вовремя. На пастушью тропу свалилось несколько камней величиной с табуретку. Он уже в третий раз спасает мне жизнь. Эхо прокатилось по горам, и я поняла что вот теперь, наконец, разрушен наш с Иваном ГУЛаг.
Воодушевления и радости хватило ему еще на пару часов, но потом измученное тело взбунтовалось, он стал спотыкаться и задыхаться. Видимо, ни на чем, кроме внедорожника или вертолета, до этой базы было не добраться. Мы шли и шли, но не было видно ни шоссе, ни деревни, ни даже стада с пастухом. Он доковылял до дерева, прислонил меня к стволу, высвободил голову и буквально упал. Глаза закрыты, дышит прерывисто. Если так дальше пойдет, то мне придется его нести или тащить. Я сунула ему под рубаху ладонь. Сердце билось громко и нерегулярно. Я полезла в мешок, нашла бутылку воды, дала отпить.
− Регина… Скоро я встану… Приведу лошадь или корову.
Размечтался.
− Ты умеешь обращаться со скотиной?
− У предыдущего хозяина… который был до амира Хидаята… я забыл его имя… я ходил за скотиной… научился их понимать… бывало, изобьют, пойду в сарай, обниму корову за шею и легче станет.
− За что тебя били?
− По настроению. Сыновья хозяина выносили такой маленький телевизор во двор… забыл как называется… ставили боевик… и отрабатывали приемы. На мне.
− Если ты попробуешь увести чужую скотину, тебя опять будут бить. Если сразу не пристрелят.
− Я тихо.
Мы разделили пополам лепешку и банку мясных консервов. Он с интересом выслушал благословение и уснул как младенец. Стояли самые жаркие полуденные часы, листья на деревьях висели неподвижно, прекратили свою возню даже букашки. Я сидела, привалившись спиной к стволу, а он улыбался во сне счастливейшей улыбкой и не выпускал моей руки. Пусть делает, как хочет. Все равно я ему не помощница, а мертвый груз на спине. Сутки я его подожду, а не вернется, соображу себе палку и поволокусь дальше сама. Нагретый солнцем воздух дрожал перед глазами, совсем как дома, а в голове всплывали слова, написанные именно об этих местах. Дорогу осилит идущий; пусть в пути ослабнут и подогнутся его ноги, − он должен ползти на руках и коленях, и тогда обязательно ночью вдали увидит он яркое пламя костров и, приблизившись, увидит купеческий караван, остановившийся на отдых, и караван этот непременно окажется попутным, и найдется свободный верблюд, на котором путник доедет туда, куда нужно… Сидящий же на дороге и предающийся отчаянию − сколь бы ни плакал он и ни жаловался − не возбудит сочувствия в бездушных камнях; он умрет от жажды в пустыне, труп его станет добычей смрадных гиен, кости его занесет горячий песок. Сколько людей умерли преждевременно, и только потому, что недостаточно сильно хотели жить! [201]
Я очень хочу жить. Дед Семен научил меня кое-каким словам на идише и с каждым словом рассказывал какую-нибудь историю. Больше всего я любила слова мир зайнен до[202] и историю, которая их сопровождала. Дед любил рассказывать, как весной 45-го, самой прекрасной в его жизни весной, нашел в Берлине свою младшую сестру Соню. Он был уверен, что она давно лежит во рву под Оршей вместе со всеми. Весной 41-го Соня Литманович окончила школу и поехала на каникулы к бабушке. Шестнадцатого июля туда ворвались танки Гудериана и началось. Жарким августовским днем немцы и местные фольксдойчи гоняли евреев по кругу на плацу. Соня поддерживала бабушку, но пожилая женщина задыхалась и не могла идти быстро. Соня пыталась поднять ее, и получила удар стеком по лицу, а бабушка уже не встала.
200
The more I interact with people, the more I like my cat (англ.) – Чем больше я общаюсь с людьми, тем больше люблю своего кота.