− А с местными как у вас?
− Да было хорошо. Пока их молодежь к нам креститься не пошла. За прошлый год трое молодых людей и две девушки. Слышала, Джамиля нам с тобой поесть приносила? Она нос боится из поселка высунуть. Ее сосватали за парня из первого кишлака за перевалом, а она… вобщем, сладилось у нее с моим внуком. Дай Бог нам всем до осени дожить.
− Почему до осени?
− Потому что свадьбы играют, когда все работы закончились.
На следующий день к нам зашел легендарный внук бабы Светы. Я ожидала увидеть деревенского фельдшера (какой еще может быть доктор в этих местах), но в очередной раз села в лужу со своим снобизмом. Человек учился в Москве, а резидентуру проходил в Японии и Южной Корее. Мы быстро перешли на “ты”.
− Но ты же мог остаться в Сеуле и работать врачом.
− Мог бы.
− А почему не остался?
− Да ну, скучища. Здесь интереснее, настоящий форпост цивилизации среди дикости, никто не мешает заниматься своим делом – лечить людей.
− Но неужели ты не хочешь жить на исторической родине?
Он расхохотался до слез.
− Регина! Ты меня уморила! На исторической родине! Ты думаешь, если Израиль созывает людей отовсюду, то все ведут себя так же? Как бы не так! В Южной Корее и так все сидят друг у друга на головах, зачем им еще. Диаспору, коре-сарам[206], они за корейцев не признают и никогда не признают. Да что диаспора! У них под боком голодают и умирают такие же, как они, корейцы, и хоть бы кто-нибудь почесался.
Вот этого я понять не могла. У нас из-за одного похищенного солдата, из-за одного больного ребенка может неделями с ума сходить вся страна. Посадили в тюрьму еврея в Маниле – читают теилим в Цфате. Болеет ребенок в Монтевидео – дают цедаку в Иерусалиме. Сама это десятки раз наблюдала.
− Андрей, ты не обижайся, но твоя бабуля цербер. На спине не спи, на животе не спи. Что же мне, летать? И раз уж ты врач, скажи мне, что у меня со спиной. Я думала, все зажило.
− Зажить-то зажило. У тебя на спине омертвели некоторые участки кожи и тканей в результате ожогов. Я прикасался, ты даже не рефлекторном уровне не реагировала. Сухая гангрена – это когда организм просто отторгает пораженный участок. Но в результате взрыва мины у тебя на спине образовалось множество свежих ран от осколков и щепок. Я боялся, что в раны попадут бактерии, и тогда гангрена будет уже на сухая, а влажная. Вот это было бы очень плохо, спину не ампутируешь. Поэтому я не хотел, чтобы ты ерзала на спине и свежетравмированные участки ткани входили в контакт с отмирающими. Я понимаю, что тебе неудобно на животе, но у тебя еще не такой большой срок, чтобы это могло повредить ребенку. Пока на спине все не заживет, ты должна быть очень осторожна.
По мере того, как я рассказывала эпопею с преждевременными родами Мейрав и Смадар и кесаревым сечением, он заметно мрачнел.
− Придется опять кесарить. С такой историей я боюсь рисковать.
− Ты справишься, – улыбнулась я. – Я в тебя верю.
− Ну ты даешь! Другая бы тут лужей растеклась от страха, а ты меня еще и подбадриваешь.
− А какой смысл лужей растекаться? Не поможет ведь.
− Регина, я понимаю, что тебе неприятно, но я должен спросить. Мне нужно знать примерное время зачатия.
− Середина апреля. Думаю, не позже, раз ты услышал сердцебиение. Ведь услышал?
− Очень хорошее сердцебиение. Здоровый он у тебя.
− Она.
К осени у меня зажила спина и срослась нога. На голове отросла жесткая щеточка волос. Все лето по горам продолжалась стрельба, исламских боевиков отлавливали правительственные войска. Пару раз рассеянные по горам моджахеды пытались атаковать поселок, чтобы поживиться, но безуспешно. Меня по-прежнему держали в изоляции и к людям не пускали. Это настораживало, но я решила не лезть в бутылку. Живот рос, а прыти убавлялось. Он казался мне несуразно большим, я спрашивала Андрея, не слышит ли он там случайно два сердечка вместо одного. Иногда я выходила на крыльцо, подставляла лицо солнечным лучам. У забора паслась старая лошадь, туда ей всегда клали сноп клевера и сноп джугары. Из рассказов бабы Светы, я поняла что эта та самая “лошадь на пенсии”, которая привезла меня в поселок. Меня почему-то это страшно обрадовало. Не будут плохие люди задаром кормить старую лошадь, которая уже не может поднять ничего тяжелее сорока пяти килограммов. Это была мирная домашняя коняка, совсем не похожая на тех агрессивных мастодонтов, на которых ездят израильские полицейские. Я подошла, предложила кусочек лепешки, погладила белую пролысинку между глаз.