Наконец все скатились на стоянку, заправили детей в автокресла. Когда-то и меня чуть не назвали европейскими именем. Я родилась в очень радостный день, 14-го мая 1948-го года. Арабские радиостанции изрыгали призыв за призывом сделать море красным от крови, но люди танцевали на улицах несмотря ни на что. Но никто не может долго жить в состоянии эйфории, и в тель-авивском пригороде, где плиты топили керосином, снова началась обычная жизнь. Двое пожилых йеки[210] – мужчина в костюме с галстуком несмотря на жару и женщина в темном платье с кружевами вокруг ворота – принесли новоржденную на регистрацию в муниципальный отдел.
− Как назовете? − спросила молоденькая крутобокая служащая в юбке цвета хаки.
− Инга-Гизела, – ответила моя мама, глядя остановившимся взглядом поверх ее плеча.
Служащая аж привстала из-за своей машинки.
− Что это за имя? Вы думаете, здесь что, Германия? Здесь Эрец-Исраэль! Вы хотите ребенку жизнь испортить? Я напишу – Офира, и можете жаловаться моему начальству.
Отец накрыл мамину руку своей и обратился к служащей примирительным тоном и на хорошем иврите.
− Мы согласны на Офиру. Я убедительно прошу вас не кричать. У нее дети погибли.
Отец готов был любить меня под любым именем. Но не мама. Я не могла заменить ей ни Ингу, ни Гизелу. Я была голенастым сорванцом с вечно сбитыми коленками и говорила на непонятном ей гортанном языке. Горькую обиду на тех, кто кричал ей вслед “сабон”[211], она перенесла на меня. И держала на расстоянии. Я была живой, но воспоминания об Инге и Гизеле оказались сильней.
А вот с отцом мне сказочно повезло. Он приехал в страну в конце тридцатых и был одним из тех чудаковатых старомодных людей, которые вызывали умиление даже у жестких выходцев из России и Польши и насмешливых сабр. Именно про них и сочинили правдивый анекдот. Стоят йеки на стройке, передают друг друг кирпичи. Только и слышно – Битте, герр доктор; Данке, герр профессор; Битте, герр доктор; Данке, герр профессор. Отец не был ни доктором, ни профессором. Он был обычным счетоводом, но жаждал знаний и любил книги. Вслед за ним я полюбила знания ради знаний, и музыку, и театр, и иностранные языки. Он даже учил меня немецкому по песням на пластинках. Несмотря ни на что, он был уверен, что Германия − это центр мировой культуры, что немецкий народ было подло обманут и ничего не знал. Так и прожил жизнь, отрицая очевидное. Он и с иммиграцией тянул до последнего, поехал уже в тридцать девятом, думал переждать войну. Но это я поняла уже потом. А девочкой я ходила за ним как хвостик. Если бы он учил меня санскриту, я бы выучила санскрит, как миленькая.
В 66-м я закончила школу и призвалась в армию, в телефонистки. Тогда женщины служили совсем отдельно от мужчин, женский корпус назывался ХЕН, что значит “очарование”. Никогда не забуду те июньские дни 67-го. Какой мы были счастливой, единой страной. Все, мы отстояли свое право на жизнь в честном бою, как принято у всех народов, теперь наши соседи примут нас как данность и перестанут быть врагами. Наш призыв на радостях отпустили по домам. Больше не будет войн. Больше не понадобится призывать девушек. Дело девушек – встречать победителей, любить их, выходить за них замуж, рожать. Вот только у отца были на меня другие планы.
− Я тебе тут денег собрал. Поедешь в Париж, в Сорбонну. Я хочу, чтобы ты посмотрела, что такое Европа.
− Почему именно в Париж? − удивилась я, забыв даже рассердиться, что за меня, взрослую девушку, тут все уже решили.
− А ты бы хотела в Берлин? Или может быть в Гейдельберг?
Он еще не успел закончить предложение, а мне уже было ясно, что ни в Берлин, ни в Гейдельберг я не хочу. Немецкий язык − это наша с отцом маленькая тайна, и я готова воспринимать его только в этом качестве.
А вот посмотреть на Париж я ничего против не имела, наоборот, давно мечтала. Меня не разочаровало даже то, что меня заткнули в общежитие для иностранцев далеко от кампуса, в мансарду с двумя другими студентками. Я до сих пор помню их имена – Констанс с Реюньона и Анук из Камбоджи. Из всей троицы на француженку была похожа только я. Комнату нам по договоренности с университетом сдавала пара степенных пожилых бретонцев, и они же держали в нижнем этаже блинное заведение – creperie. Они не видели угрозы своему бизнесу в том, чтобы подкормить иногда бедных студенток, а мы с благодарностью вставали к посудомоечной раковине, когда хозяйка не справлялась. На всю жизнь осталось у меня ощущение чуда и праздника от зрелища объятого пламенем блина, взлетающего над сковородой.