По весне зацвели каштаны, и людям словно в голову ударило. В этих аудиториях, на этих бульварах я впервые услышала – личность это ценность, а коллектив – это всего лишь инструмент подавления. Каждый человек ценен тем, что он есть, и никто не обязан быть заточенной под общество болванкой. Это могло бы сильно шокировать меня, отслужившую в армии, воспитанницу самого что ни на есть коллективисткого социалистического движения а-Шомер а-Цаир. Могло – но не шокировало. Потому что те же идеи, только без марксистской и анархистской терминологии, внушил мне отец. Теми книгами, которые он мне давал, и собственным личным примером. В двенадцать лет я перевела с французского на иврит “Письмо заложнику” и повесила у себя над кроватью.
Потом началось что-то странное. Как будто какая-то злая сила украла внушенные отцом понятия “личная свобода” и “человеческое достоинство”, которые я любила и которыми дорожила. Украла и превратила в каких-то несусветных уродцев. Никто не хотел учиться. Никто не хотел ничего создавать. Никто не хотел стать нравственно чище и лучше. Студенты толпились на площадях и бульварах с портретами Че и Мао, предъявляли своему правительству какие-то безумные претензии, и список этих претензий неизменно заканчивался требованием сексуальной свободы. “Это все?” − спрашивала я однокашников. Это все, для чего свобода вам нужна? Мы в Израиле уже давно решили эти вопросы без проблем. Я почуствовала себя чужой на этом празднике непослушания. Глупо бунтовать, не предлагая ничего взамен. Я уезжала в аэропорт, и лозунги издевательски подмигивали со стен.
Культура − это жизнь наоборот.
Скука контрреволюционна.
Запрещать запрещено.
Очень умно. А главное − конструктивно.
Уровень преподавания в Еврейском Университете в Иерусалиме несколько отставал от сорбоннского. Я с удовольствием использовала это обстоятельство, чтобы заняться личной жизнью. Приятная это штука − личная жизнь. Особенно когда проводишь время с крестьянским сыном из галилейского мошава[212], который радуется тебе и не спешит подавить собственным интеллектом. Ни с кем из соучеников по Сорбонне мне не было так легко и весело. Через полгода после знакомства, мы – два абсолютно неверующих человека – стояли под хупой. До свадьбы я обратилась к нему с одной-единственный просьбой: пусть наши дети носят мою фамилию, Моргенталер. Отцу это было очень важно. Никого из своей семьи он после войны так и не отыскал.
− Моргенталер так Моргенталер, – согласился Ронен. – Но ведь мы же не ограничимся одним ребенком, правда? На все фамилии хватит.
Жизнь еще ни разу не поставила перед ним проблем, которые он не мог бы решить обыкновенным напором и крестьянским здравым смыслом. Мы были молоды и счастливы и уверены, что все будет хорошо. Даже мюнхенские события не поколебали этой уверенности, в конце концов евреев убивают в Европе далеко не в первый раз, но в Израиле все будет лучше. В октябрьский день 73-го, когда взвыла сирена экстренного оповещения, я поняла, что та, беззаботная жизнь ушла навсегда. Ронен не понял. Он поцеловал меня, положил руку на мой уже не оставляющий сомнений живот, сказал буквально это: “Все будет хорошо”, надел на плечи солдатский мешок − и исчез. Через месяц я его похоронила. С военного кладбища меня увезли прямо в роддом, и вечером того же дня родился Ронен-младший.
А вот тут мы подходим к тем самым благим намерениям, которыми вымощена дорога известно куда. Не карикатура с котлами и чертями, любимый предмет насмешек атеистов уже три века. Нет. Просто ситуация, когда действия одних людей приводят других к последствиям, о которых никто и помыслить не мог.
Молока мне хватило на шесть недель, я не помню ничего об этом времени, все было сквозь пелену слез. Увидев это безобразие, свекровь всерьез испугалась за внука и сказала:
− Офира, это ребенок. Дети они эгоисты. Ему все равно что ты страдаешь. Ему нужно внимание и постоянная ласка. Постоянная, понимаешь, а не по настроению. Пусть пока у нас поживет. Оправишься от потери – отдадим его тебе назад без разговоров.