Десять лет прошло. Подросток стал мужчиной. Присягнул на верность стране, которую его всю жизнь учили ненавидеть. Газа, Хеврон, Ливан. Ушедший из дома без смены одежды, с одними тфилин под мышкой, теперь, десять лет спустя, он командовал огромной стройкой и очень неплохо содержал не только мать и младших, но и собственное семейство. У него прибавилось выдержки и жизненного опыта, а также того, что принято называть социальными навыками. Он и сейчас не блещет общительностью и шармом, но что там было десять лет назад, знаю только я. Остался живой, абсолютно детский интерес ко всему, чему его не считали нужным учить. Осталось четкое разделение мира на белое и черное, без всяких промежуточных зон. Все, что не белое – “мамаш субсдандарти”[218], именно так его в общине и приучили. И непомерное самомнение, уверенность в том, что он знает, как надо, и все сможет, тоже осталось. Он сумел убедить в этом не только людей на стройке, но и Малку.
И вот сейчас мы едем на гулянку по случаю Йом Ацмаут и по идее на переднем сидении должна сидеть Малка, а не я. Но у Малки свои, как она выражается, цикады в голове. Она хочет сидеть на заднем сидении с детьми. Я очень привязалась к ней, не могла не привязаться. А честно − если бы Шрага вздумал жениться, например, на Вики Кнафо[219], я бы и в Вики Кнафо нашла что-нибудь хорошее. Но в Малке не надо было искать. Она радовалась каждому дню, она искрилась теплом и любовью и при этом не была восторженной дурой, да и язычок там был самый что ни на есть острый. Она любила учиться, ей было все интересно, у нас была масса общих тем. Я понимала ее, как, может быть, никто другой не понимал, вдову солдата, израильтянку, пережившую вражеский плен. Вернее, думала, что понимаю, пока не увидела случайно в раздевалке ее спину. Она бойко болтала с арабскими торговцами на Махане Иегуда, уступала место в автобусе пожилым женщинам в арабских платках – так ее приучили в России. А я ловила себя на том, что стараюсь занять пространство между ней и проезжей частью, между ней и какими-нибудь колючими кустами, между ней и любой агрессивной наэлектризованной толпой.
Шрамы от плена остались у нее, к сожалению, не только на спине. Благодарная за спасение, за чудом обретенное счастье с мужем и детьми, она абсолютно не ставила им никаких границ. Не могла. А они в этом нуждались, причем, все. Близнецы, Мейрав и Смадар, вошли в тот самый возраст, когда тинэйджеры проверяют родителей на прочность. Они вили из Малки веревки, задействуя давление на чувство вины, истерики и хамство. Чуть что было не по ним, они срывались в Йерухам к родне погибшего отца и по нескольку дней там пропадали. Малке звонили из школы и отчитывали, как это так, соцработник, а за собственными детьми уследить не может. Реувен ходил на голове, ел что хотел, спал где и когда хотел и получал все по первому требованию. Эта лафа прекращалась, когда он оставался на Шрагу или на меня, но такое бывало не часто. А Шрага − это вообще особая песня. Ему надо регулярно напоминать, что семья это не стройка и не армия, что у всех есть на плечах собственные головы и в большинстве случаев даже близкие люди могут обойтись без его директив. Я очень надеялась, что Малка возьмет хотя бы часть этой функции на себя, потому что одной мне отдуваться было куда как утомительно. Какое там. Все-таки у нас патриархальное общество. Для себя я правильно поступила, что больше не вышла замуж. Охота каждый раз прогибаться. А может, мне просто завидно. Ведь им действительно удалось, удалось невозможное. Брак, заключенный при таких обстоятельствах и столкнувшийся с такими трудностями по всем законам психологии обречен развалиться. А они держались. Такие разные, они были одинаково упертыми, и, направленная на единую цель, упертость двоих перемалывала все трудности в мелкую крошку. Решение жить вместе как муж и жена не подлежало пересмотру, и они вкладывали в это все сто процентов, что один, что другая. Через некоторое время я заметила, что словно в награду за упорство и бескомпромиссность, им стала помогать какая-то таинственная сила. Я не верующая, и уж тем более не мистик, но некоторым вещам я просто не могла найти рационального объяснения. Например, такая разница в возрасте, да еще в неправильную сторону. Жена на двенадцать лет старше мужа – это нонсенс, такая пара и в Европе вызывает удивленно поднятные брови, а что говорить о нас. Но их так никто не воспринимал, годы рождения остались безликими цифрами на удостоверениях их личностей. Шрага, с его шкафообразным сложением, неподвижным лицом и привычкой высказываться раз в полчаса, зато по делу, легко сходил за сороколетнего. А миниатюрную Малку с ее экстравагантными нарядами и спонтанными эмоциями вообще за солидную мать семейства никто не держал, даже покрытая голова не помогала. Все думали, что она младше его. Еще пример? Пожалуйста, Реувен. Нормально, когда мальчик похож на отца. Но чтобы так похож, прямо как на заказ, как будто для того, чтобы всем было легче перенести такую нестандартную ситуацию. Он действительно был копией Шраги во всем, от несусветного роста и размера стопы до уверенности, что все дети на площадке должны играть по его плану. Но те, кто не хочет видеть, все равно ничего не увидят. Почему, собственно, место матери, свекрови и бабушки в этой семье оказалось вакантным? Ладно, с Валерией все понятно, из Штатов к нам не наездишься. А вот Эстер-Либа повела себя как особа абсолютно незнакомая с собственным сыном. Тогда, три года назад, когда Малка вернулась из плена с младенцем, Эстер-Либа выступила в стиле: “Зачем тебе эта старая шикса с неизвестно чьими детьми?” Ну и нарвалась. Шрага не сказал матери ни одного резкого слова. Он просто перестал там появляться, только деньги на счет клал. За эти три года я познакомилась со всеми его братьями и сестрами, кроме пятерых самых младших. Эстер-Либу он просто вычеркнул из своей жизни, никогда о ней не говорил, и это пробирало меня страхом до самых пяток. Неужели Ронен так же никогда не упоминает меня?
219
Вики Кнафо – мать-одиночка из бедного южноизраильского города Иерухам. Возглавила социальный протест, а потом выяснилось, что она раскрученная пустышка и ни работать, ни учиться в принципе не желает. В Израиле ее имя стало нарицательным обозначением люмпена.