− Очень красиво, – я уткнулась в букет, как смущенная невеста. – Это твоя идея?
− Нехама сказала, вам понравится.
Так, уже Нехама откуда-то появилась.
− Ты с ней дружишь? – я была сама деликатность.
− Я на ней женюсь. Как рабби Акива на Рахели[229]. Только рабби Акива ушел учиться, а я служить.
Ронену я написала и получила ответ, что моя поездка в Ташкент не желательна по причинам, от него не зависящим. Все понятно, он не хочет, чтобы община, которую он возглавляет, видела, какая у него вольнодумная мама. Правда, в этом же письме он сообщал, что приезжает в Израиль по каким-то хабадо-организационным делам и спрашивал, не буду ли я так добра посидеть с его старшей дочерью. Ребенок родился в Нью-Йорке, большую часть жизни прожил в Узбекистане и в глаза не видел Святой Земли, а ей уже семь лет. Электронное письмо пришло как раз, когда мы с Малкой в очередной раз гоняли у меня на кухне кофе и чай. Я справилась с волнением и взглянула на Малку. Она старательно делала восточноазиатское бесстрастное лицо.
− Твои интриги? – спросила я.
− Неужели вы думаете, что я могу влиять на рава и рабанит Моргенталер? Они посланники Хабада, они сами на всех влияют.
Мы посмотрели друг на друга и захихикали как две шкодливые девчонки. Даже то, что накануне Шрага врезал какому-то очередному наблюдателю в Хевроне и поимел с полицией крупные неприятности, не испортило нашего веселья.
На три недели Шрага с Малкой тактично исчезли из моей жизни и моей квартиры. Я до последнего момента не верила, что Ронен оставит мне внучку. Звали ее Хана-Адель. Не по годам серьезная старшая девочка в многодетной семье, мамина помощница вроде Бины Стамблер. Но ей было всего семь. Она с удовольствием хрустела печеньем, слушала мои истории, рассматривала музыкальную шкатулку, которую отец привез из Германии в тогда-еще-Палестину. Телевизор молчал, нам было интересно вдвоем. Я повторяла за ней благословения, училась ставить тесто для халы и не чувствовала, что меня принуждают и заставляют. Мы гуляли по Иерусалиму, я успела съездить с ней в Эйн-Геди и на Кинерет и в Цфат. И везде рассказывала. Вот тут шли бои. Вот здесь был теракт. Вот здесь остановили сирийцев. Всякий раз я спохватывалась – чем я гружу маленькую девочку? А она смотрела на меня спокойными добрыми глазами моего и своего отца и отвечала – савтале[230], здесь жил праведник такой-то. Такое впечатление, что праведников и мудрецов у нас тут было, что муравьев в муравейнике. Я плакала, провожая их в аэропорту.
− Не плачь, савтале. Хасиды не расстаются.
Хасиды-то может и не расстаются, только почему она тоже носом шмыгает?
Я долго не могла поверить, что это не было сном. Моя привязанность к Малке приобрела совершенно новые оттенки. А проще говоря, я за нее кому угодно рога обломаю.
В начале 2008-го Шрага с Малкой наконец-то поселились под собственной крышей. Там было построено две многоэтажки на двести квартир каждая, и все это называлось “Мецудат Рам” − Возвышенная Цитадель. “Новый поселенческий блок” удостоился персонального фи от американского Госдепа, но белый с синими балконами “Мецудат Рам” как ни в чем не бывало мерцал вечерними огнями, похожий на инопланетный корабль, севший посреди пустыни. Его мечта, которую он сам строил и защищал. Его возвышенная цитадель. Его дом.
Они поставили хупу тихо и незаметно, во время поездки в гости к малкиной матери в Техас. Я даже не обиделась, все понимала. Шрага не выносит толп и не любит сидеть без дела. А чем еще заниматься жениху на свадьбе, как не сидеть без дела посреди толпы? Я воспринимала их как единое целое с того самого дня в аэропорту Бен-Гуриона. Впервые увидев Малку после поездки в Америку, я поняла, почему у них не возникло проблем с ритуальным окунанием и расчетом правильного дня для церемонии. На ее девичьей плоской фигурке беременность стала заметна очень рано.
229
Одна из самых романтических еврейских историй. Будущий великий законоучитель рабби Акива в юности был бедным невежественным пастухом, и его полюбила дочь его хозяина, Рахель. Отцу Рахели это не могло понравиться, и после свадьбы он отказался от дочери. Акива с Рахелью были вынуждены поселиться в хлеву. Отец надеялся, что дочь попробует, что такое бедность, и одумается. Рахель не одумалась, тяжело работала, продала свои волосы и отправила мужа в город учиться.