На следующий день поймали двух арабов, которые обстреляли мою машину. Двое братьев из деревни Дейр-Каифат. У меня было такое чувство, что мы похоронили не только Офиру. Мы похоронили надежды ее наивного отважного поколения, поколения победителей в Шестидневной войне. Я, поколение соглашений Осло и двух интифад, смотрел на них, как старик на подростков. Эти люди принимали в нашей стране все решения и никак не могли расстаться с иллюзиями времен своей юности. Никак не могли взять в толк, что с такими соседями у нас никогда не будет мирной спокойной жизни.
Похоронив Офиру, я не переставал удивляться, почему я, собственно, еще живой. Каждый день, который я прожил, не зайдя в эту трижды проклятую деревню Дейр-Каифат, не оставив там гору трупов, я прожил зря, я предавал ее память. Головой я понимал, что этого делать нельзя. Каждый такой еврей, потерявший разум и самоконтроль от безнадеги, от горя, уже не жилец на этой земле. Он уже ничего не создаст, как муж и отец он полный ноль. Каждый такой еврей, умерший раньше смерти, это для них победа. Я уж не говорю про пропагандистский навар, который они на этом собирают. Весь мир радостно и с энтузиазмом обсуждает очередной кровавый навет и рассказывает евреям, какие они отвратительные. Пятнадцать лет назад это случилось в последний раз, и нашей общине до сих пор это поминают по поводу и без повода[246]. Все это я понимал. Вот только тяжело носить умершую душу в живом теле, которое и радо бы успокоиться, да не может. Доктору Гольдштейну повезло. Господь сжалился над ним, и у него этот период долго не продлился. Судя по рассказам тех, кто его знал, этот человек жил чистейшей праведной жизнью, его человеческая и врачебная этика вызывали всеобщее благоговение. У меня много грехов и недостатков, я не вправе рассчитывать на Божье милосердие. Я попросил у начальства разрешения перевестись на объект в Тель-Авиве и проводил там все время, втайне надеясь, что на меня упадет что-нибудь тяжелое. Малке и детям я в таком состоянии все равно не нужен.
После недели на стройке я приехал на шабат домой. Ехал специально поздно, чтобы застать детей уже спящими. Сам чудом не уснул за рулем. Желания жить не осталось, но остался инстинкт самосохранения. Прав был Залман, когда говорил, что я раб своих инстинктов. Малка не бросилась мне на шею, как обычно, а еду подавала, как официантка в ресторане. Она дуется на меня за долгое отсутствие. Ничем не могу помочь.
− Идем спать.
− Иди. Там уже постелено.
− Что значит “иди”? А ты?
− Я лягу с детьми.
− Почему?
− Так нида[247] же…
Значит, нида. Значит она всерьез считает, что мне в этом состоянии нужен секс. Значит, она позволяет ставить между нами барьеры совершенно посторонним людям, которые к тому же давно умерли. Значит, я ей не нужен. Я молча встал, ушел в спальню и улегся в постель, холодную, как могила. Спать, конечно, не мог. Постель не нагревалась. Все, у меня не осталось на этом свете близких людей. Сначала Розмари, потом Офира, вот теперь Малка. Мать, Бина и братья не в счет, я уже не смогу быть для них тем, чем был всегда. Бине даже лучше будет, если меня не станет, а то совсем с ума сошла на почве ревности, личную жизнь устроить не может. Как сделать так, чтобы на общину не упало подозрение? Взорвалась мечеть во время пятничной молитвы, а почему, никто не знает. Чтобы грамотно взорвать здание, надо сверлить несущие колонны и набивать взрывчатку в отверстия. Ни в одном учебнике не написано, как это делать незаметно. Мысли на профессиональные темы успокаивали, я даже задремал, а потом вовсе уснул.
Проснулся оттого, что кто-то тянул из-под меня простыню. Малка. Она стояла на коленях у кровати. Глаза, расширенные от ужаса, залитые слезами, выглядели совершенно европейскими. Я привстал и положил ее между собой и стеной.
− Ты жив, любимый, единственный, адони[248]…
Пока жив.
− Тебе что-то приснилось?
− Приснилось, что дом вот-вот взорвется, а ты не хочешь из него уходить.
246
Не совсем так. Последние “еврейские” теракты со смертельным исходом произошли в августе 2005-го, накануне размежевания. 19-летний Эден Натан-Заде самовольно оставил часть, сел в автобус из Хайфы в арабский город Шфарам и открыл огонь по пассажирам. Убиты сестры Хазар и Дина Турки, Мишель Бахус и Надер Хаек. Толпа растерзала Натан-Заде, уже обезоруженного и прикованного наручниками к сидению. Через две недели Ащер Вайсган застрелил в Шило четырех палестинских арабов. Был осужден на четыре пожизненных срока и повесился в тюрьме.
247
Нида (ивр.) – буквально: отделенная. Женщина, не очистившаяся в микве после кровотечения. Когда женщина в таком состоянии, супругам запрещены не только интимные отношения, но и любые прикосновения и сон в одной кровати.
248
Здесь употребляется в первоначальном значении “господин мой”. Так праматерь Сара называла праотца Авраама: “И господин мой стар”.