− Знаком ли ты с таким-то (известный правый активист)?
− Не лично. Иногда молимся в одном миньяне. Но я вообще не молюсь регулярно.
− Хоть один нормальный из всего коллектива. А знаешь ли ты такого-то (еще одна широко известная личность в узких кругах)?
− Шапочно.
− А посещал ли уроки рава такого-то?
− Ну, посещал. Это же Кирьят-Арба, там все знают всех. Мы община, если вы тут еще не забыли, что это такое.
− Община. Правое террористическое подполье у вас, а не община. Любимая тема для разговоров – кто сколько убил арабов и сколько накрал чужой земли.
− Конечно, – подтвердил я. – А еще мы обсуждаем планы достижения мирового господства, завоевания Аляски и порабощения всего человечества.
А Малка еще прикалывается, что у меня чувства юмора нет. Просто оно спит и просыпается, когда вести серьезный разговор просто не с кем.
− Стамблер, Стамблер, – покачал головой шабаковец. – Ведь тебе есть много чего терять. Твой способ общения с иностранцами уже тянет на приличный срок. А ведь тебе могут и ту историю в Газе с бульдозером припомнить. Представляешь, насколько ты сядешь, если не будешь паинькой? Жену тебе не жалко? Сидеть ты будешь долго, а женский век короток. Ты уверен, что она будет тебя ждать?
Прямо как в любимой малкиной мелодраме. Я кое-что оттуда запомнил, про Сибирь, например, а общую идею мне Малка пояснила так: “В некоторых общинах девочек учат, что нет ничего почетнее, чем быть женой талмид-хахама. А у нас учат, что почетно быть женой человека, преследуемого за убеждения. Вспомни, кто у нас самый известный политзаключенный и откуда приехала его жена”. Я вспомнил. Человек сделал, что сделал, и несет наказание, но его продолжают преследовать сверх мер, указанных в приговоре. И рядом, всегда рядом, – та, что разговаривает с таким же, как у Малки, акцентом и ничего не боится[258].
− В общем, ты нам про правое подполье все расскажешь.
− Какое подполье! Что за бред! Люди, чьи имена вы мне назвали, не делают секрета ни из своих взглядов, ни из своих действий. А если вам надо выбить из бюджета средства под свою во всех отношениях сомнительную деятельность, то это не мои проблемы, и я не собираюсь вам помогать.
За мной пришли и увели. Я привык шагать широко, а тут ножные кандалы. Меня заперли в крохотном помещении без окон и вентиляции, в котором не было ничего кроме облицованной белым дырки в полу. Из дырки воняло. Все ясно, про это еще Алекс говорил. Это карцер. Они специально сажают в отхожее место, потому что в таком месте нельзя ни молиться, ни произносить псалмы. Четыре года назад я бы от отвращения начал сходить с ума, биться головой об стену. А сейчас сидел спокойно, привалившись затылком к двери. Молиться вслух нельзя, но нигде не сказано, что нельзя молиться про себя. В глубокой тишине, без внешних помех, я слышал то, что хотел. Прекрасные голоса взлетали под низкий потолок. Спасибо вам, Чечилия Бартоли и Рене Флеминг[259]. И вам спасибо, Эдит и Джоан, Хава и Далия[260]. Спасибо Всевышнему за ваши голоса.
Наутро врач дал мне болеутоляющие таблетки, которые можно купить в любом супермаркете, а на мое требование сфотографировать это безобразие, сказал, что это не входит в его обязанности. Как на грех, тесть опять смылся на какой-то конгресс в Европу, и Малке некому помочь. Он все чаще и чаще приходил мне на ум. Я долго сторонился его, потому что мне было страшно стыдно, что я сделал Малке ребенка без свадьбы. Он понял, что самому мне не вылезти из кустов, и в один прекрасный день посадил меня, как принято у русских, за горячий чай в стаканах и коньяк в чайных чашках.
− Почему ты от меня бегаешь?
− Потому что мне стыдно.
− За что?
Я молчал.
− За что тебе стыдно, Шрага? За то, что моя дочь вернулась из преисподней, после пыток, после насилия, с ребенком, и ты заботишься о ней? Много ли людей на твоем месте не побоялись бы испачкаться и оскверниться? И, если есть меж ними коганим, иной из них пойдет спросить раввина: достойно ли его святого чина, чтоб с ним жила такая, – слышишь? с ним![261]
− Я не коэн.
− А был бы коэном?
− Ничего бы не изменилось. В Храме служить найдется кому, а у Малки, кроме меня, никого нет. Простите, я не так сказал.
258
Имеются в виду убийца премьера Ицхака Рабина Игаль Амир и его жена, бывшая москвичка Лариса Трембовлер Амир. Тюремная администрация постоянно нарушает права Игаля, и если бы не Лариса, эти нарушения остались бы без последствий. Брат Игаля, Хагай Амир, отсидел шестнадцать лет за недонесение.
259
Знаменитый дуэт Sull’aria из оперы “Женитьба Фигаро”» звучащий в фильме “Побег из Шоушенка” исполнялся, в частности, Чечилией Бартоли и Рене Флеминг.
261
Отрывок из поэмы Хаима Нахмана Бялика “Сказание о погроме”. Потомкам первосвященников (коаним) запрещено жениться на изнасилованной и даже с собственной женой, если с ней случилось несчастье, коэн обязан развестись.