− Шрага, посмотри, какая красота! Это что, Эйн-Геди? Нет, Эйн-Геди дальше на восток! Ой, видишь там красные крыши? Это Кармей-Цур? Не знаешь? А кто знает?
В ней было все, чего мне так не хватало в себе самом, – легкость и яркость, теплые живые эмоции и доверие к миру. Как маяк на темном берегу, оно светило, это доверие, не убитое ни пытками, ни насилием. Светило всем, кому посчастливилось с ней рядом находиться.
Нас ссадили на крышу, и скоро я понял, почему. Перед зданием суда толпились люди с видеокамерами, стояло много полицейских машин и вэнов с названиями разных новостных каналов. Какими-то коридорами нас провели в комнату с длинным столом для конференций и экраном на стене. В углу на табуретке стоял титан с кипятком, лежало все для кофе и чаепития. За столом сидели тесть, Мейрав и Смадар и еще какие-то люди. Увидев мать, Мейрав и Смадар встали. Я ни разу не замечал за ними ничего, кроме общеизраильской расхлябанности и типично сефардского пофигизма (да простит мне Йосеф), а тут они встали синхронно и четко, как регулировщицы на пхеньянском перекрестке. “Встаньте, мисс Джин Луиза, – отчетливо прозвенело у меня в голове. – идет ваш отец”.
Сюрпризы на этом не закончились. Я уже научился читать Малкино лицо и понял, что она удивлена и обрадована. Прежде чем до меня дошло, что происходит, она обнимала двух других сидящих за столом – стройную немолодую даму в брючном костюме и парня в джинсах и черной водолазке.
− Шрага, это мой брат Ярон. А это его мать, Орли.
Орли, которая в свое время вынимала из тестя душу, почему ему на голову свалилась дочь из России. Ярон, бывший для нас всех непроходящей головной болью потому, что после армии он вышел из шкафа и жил со своим бойфрендом. Тесть страдал, я сказал, что извращенцев в моем доме не будет, а Малка, набравшаяся в университете всяких идей, честила нас гомофобами и мракобесами. Они все-таки пришли ее поддержать. Насчет Орли у меня была своя теория. Ее старший сын делал ученую степень в Бостоне и, если я не ошибаюсь, намылился там остаться. От Ярона внуков она уже точно не дождется. Остается Малка, вот она и решила помириться. Пускай. Все равно никто не заменит нам Офиру. Что до Ярона, то черт его знает. Малка к нам его не приглашала. Но есть интернет, есть телефон, да и до Тель-Авива недалеко. Значит, они все-таки общались. Наверное, что-то нормальное есть в его душе, раз он любит свою сестру. Кто бы ее не любил.
В комнату зашла молоденькая солдатка и настроила экран. Перед нами появился зал заседания суда. Пока что пустой. Идеальный вариант. Мы видим Малку, она знает, что мы здесь. Как всегда, она старалась, чтобы окружающим было по максимуму эмоционально комфортно. Только пальцы в моей руке становились все холоднее и холоднее. Зашел военный прокурор:
− Пора, гверет Стамблер.
Под столом Малка погладила меня по руке и пошла. Я проводил ее взглядом и уставился воспаленными глазами в экран. Заснуть в прошлую ночь я даже не пытался. Зал постепенно наполнялся людьми. Кого только тут не было. Одних депутатов Кнесета я насчитал четыре штуки. Весь цвет движения за гражданские права. Интересный у них концепт гражданских прав. Чуть поодаль от всех сидела коротко стриженая блондинка в строгом черном костюме. Явно не журналистка.
− Доставьте обвиняемого!
Доставили. На инвалидной коляске, не встать бы ему с нее подольше. Рядом с коляской встала пожилая женщина, похожая на сушеную рыбину из русского магазина.
− Я адвокат обвиняемого Селестина Унгерман[276], – и нежно погладила своего подзащитного по плечу. Меня чуть не вырвало. Привязанность нашей интеллектуальной элиты к убийцам имела явно сексуальную окраску, это было видно даже мне, до семнадцати лет не знавшему слова “секс”. Благообразный старик с белой бородой в первом ряду дописался до того, что у покойного Арафата глаза газели[277]. Очевидно, те же мысли пришли в голову тестю, потому что он стукнул кулаком по столу и тихо выругался по-русски. Сначала я расстроился, не увидев в зале никого из наших, а потом подумал – это правильно. Наши заняты. Они работают, служат в резерве, растят детей, строят форпосты, а некоторые еще и Тору учат по вечерам. Они умеют выразить тепло и поддержку, а делать из этого пиар-акцию совсем не обязательно.
276
Этот персонаж основан на реальном прототипе, Фелиции Лангер. Долгие годы Фелиция Лангер прожила в Газе, защищала в израильских судах террористов и призывала к уничтожению еврейского государства.
277
Здесь описывается крайне левый журналист и писатель Ури Авнери. Он действительно испытывал к Арафату нездоровую привязанность и описывал его с неподдельным восторгом.