− Шрага, с тобой так тепло… спокойно… безопасно.
Вот, слышишь, лживая пиранья. Ей со мной тепло, спокойно и безопасно. Мне захотелось ее порадовать и я сказал:
− Ярон… пусть приходит к нам, если тебе это в радость. Но один.
− Не придет, – зашелестело у моего плеча. – Ты бы пришел в дом, где меня видеть не хотят?
− Не смей сравнивать, – прошептал я, прижимая ее к себе. – Не смей.
− Ты мать свою забросил только потому, что я ей не нравлюсь.
Я не забросил. Я деньги на счет перевожу. А общаться, чтобы поставить галочку в графе “почитай отца и мать” − увольте. У меня всегда было плохо с исполнением непонятных бессмысленных ритуалов.
На следующее утро мы сидели в той же комнате вдвоем с тестем и смотрели в экран. Малку опять изолировали, потому что свидетелям наблюдать за процессом не полагалось. Судья терпеливо выслушал длинную сагу об ужасах оккупации и драматическую речь адвоката. Сьемки подделаны, Малка наговаривает на ее клиента, чтобы опорочить национально-освободительную борьбу палестинского народа. Но это все судью не убедило. Валид Иссам Кобейри был признан виновным и приговорен к десяти годам тюрьмы с последующим выдворением по месту рождения – в сектор Газа. Будем надеятся, что Ури Страг прав со своим медицинским заключением. Национально-освободительная борьба палестинского народа пусть ищет себе новый символ. А нам пора домой. Зал суда опустел, экран погас. Дверь распахнулась, и появился судья собственной персоной. Он заглянул в бумажку:
− Гиора Литманович.
− Здесь! – по-военному откликнулся тесть.
Судья пожал ему руку.
− Вы воспитали замечательную дочь.
Самое интересное, что он прав. Пусть тесть не видел Малку с трех до восемнадцати лет, но он так себя вел, что она его уважала. Это и есть воспитание.
Судья повернулся ко мне.
− А ты, значит, и есть тот самый садист, который каждый день кого-нибудь избивает между завтраком и утренней молитвой?
− Вообще-то молиться полагается до завтрака, – изрек я.
Видимо, я опять чего-то не понял или что-то не то сказал, потому что тесть и судья переглянулись с таким видом, как будто им трудно не засмеяться.
− Слушайте, как ваша дочь с ним живет?
− Очень хорошо. Вы же слышали, ваша честь.
− Слышал. Значит так, Аспергер. Я выслушивал этот бред, что ты будто бы истязал свою жену с единственной целью – не дать им повода для аппеляции. Я понимаю, что было неприятно, но поверь, это было необходимо. Вертолет ждет вас на крыше. Катитесь в вашу Кирьят-Арбу и будьте там счастливы. Шалом.
Распорядившись таким образом, судья нас оставил.
− Как он меня назвал? – спросил я тестя.
− Аспергер. Это такая болезнь, когда у человека плохо с чувством юмора, он воспринимает все буквально и не видит за деталями общей картины.
На крыше меня ждал сюрприз. Там толпилась вся судебная канцелярия, десяток младших офицеров и десяток солдат. Вертолет взмыл в небо, они сорвали с голов береты и замахали нам вслед.
Их было много, этих людей, чьих имен я так никогда и не узнал, – мужчин и женщин, религиозных и светских, в форме и без оной. Они провожали Малку теплыми взглядами и говорили ей добрые слова, они дарили ей цветы и отказывались брать у нее деньги за бензин, они отдавали ей честь и просили благословения. Народ сам, своей властью, ее признал. Теперь, когда все всплыло, Малка стала посещать нашу местную микву, не боясь начать в маленькой Кирьят-Арбе волну слухов и напугать пожилую баланит[280] до инфаркта. В первое посещение ее тут же пропустили без очереди в отдельный люксовый бассейн, куда допускались только невесты перед свадьбой, женщины, пришедшие на первое окунание после родов и жены арестованных. Баланит не cмогла сдержать слез. А Малка и в микве не перестала быть соцработником.
− Гверет Либерман, давайте попробуем следующий раз сменить рутину. Я подожду своей очереди на общих основаниях, а вы не будете так расстраиваться.
− Да разве же дело во мне, деточка? Тебя вон как истерзали.
− Но ведь не съели, а так, обгрызли по мелочи. Как же я без вашей помощи окунаться-то буду?