− Кто? – спросил я.
− Стулья на этот раз были с металлическими ножками, а не с пластмассовыми. Мне попало в локоть. Я не видела, кто кидал.
Все она видела, только говорить не хочет. А кидал Залман и группа ревнителей благочестия, которую он возглавляет. Откуда им было знать, что на самом деле они сражаются не за соблюдение закона в святом месте, а за залмановы комплексы, его зависть ко мне и злобу на Бину.
− Хочешь, я тебя в Европу отправлю?
− В Европу? – удивилась Бина – А что я там буду делать?
− Отдыхать ты там будешь. На красивое смотреть. Ты же всю жизнь вкалывала, я хочу, чтобы ты отдохнула.
Вкалывала – это еще мягко сказано. Свое время национальной службы Бина провела в качестве добровольной помощницы в отделе детской онкологии. Я бы на этой работе через неделю проклял Бога и весь свет. А у нее – крепкая как алмаз вера и железобетонное терпение. Зейде Рувен гордился бы.
− Ну что я там буду делать одна без тебя? И как это – отдыхать и ничего не делать?
Опять двадцать пять. Взрослая умная девушка, а рассуждает как подросток. Если я поеду заграницу, то с Малкой.
− Бина, я не могу ехать в Европу. Слишком много европейцев имеют основания жаловаться на меня, и некоторые наверняка пожаловались. У меня есть все шансы провести отпуск в тюрьме.
− Ну и нечего мне там делать, если ты там не ко двору. Они нас ненавидят. Ты слишком увлечен европейской и вообще западной культурой. Твое сердце идет за твоими глазами[283], и Бог знает, куда это увлечение заведет тебя.
Она взглянула в угол каравана, заменявшего мне офис, туда, где висели афиши “Отверженные”, “Riverdance”, “Призрак Оперы” и “Мисс Сайгон”. Еще до армии я попал в театр в первый раз. Офира никуда меня не тащила, ждала, пока я созрею сам. И хотя билет мне в последний момент она достала, я простоял как заколдованный все два часа, чудом в соляной столб не превратился. Да, меня завораживают красота и эстетика и высокого уровня мастерство, не важно, в чем. Опять виноват. Опять не стремлюсь к одному-единственному возможному идеалу – еврея, которому ничего не нужно кроме Торы. Хабад заменил ему весь остальной мир… Раз Бина права, какой смысл на нее злиться?
− Не хочешь – как хочешь, – сухо сказал я. – Мое дело предложить. Скажи мне лучше, зачем тебе это надо? – и показал на ее загипсованную руку.
− Как “зачем”? Половина евреев у главной еврейской святыни не смеют вслух молиться. Это, по – твоему, правильно?
− Это не главная святыня. Вот там где действительно главная святыня, ни один еврей, ни мужчина, ни женщина, рта не имеют права раскрыть[284].
Я поднимался на Храмовую Гору несколько раз и не испытал там ничего, кроме унижения. Это надо же додуматься, из самого святого места на земле устроить для евреев маленький филиал ГУЛАГа. Куда там, в лагерной столовой Гиора спокойно благославлял еду, а человек, который впоследствии спас моего сына, отвечал “амен”. В последнее восхождение из женщин в нашей группе была только Хиллари, что не могло не вызвать несколько напряженной атмосферы. На стандартный полицейский инструктаж “не молиться, не петь, губами не шевелить”, она совершенно по-школьному подняла руку и спросила: “А стихи читать можно?” − “Какие стихи?” опешил полицейский. “Талантливые”. − “Пусть читает”, − сказал сопровождающий из ВАКФа. Одолжение сделал, чтобы ему провалиться. Хиллари стартовала, и с первых слогов я узнал любимое стихотворение Розмари, которое она часто читала мне в больнице.
Пауза.
Она смотрела в одну точку поверх голов, крупные слезы катились по лицу и падали в песок, и слова рвались изо рта, с трудом преодолевая сопротивление сжатых челюстей.
− We bear our load to Him… This is our Paradise Road… How silent is this place… How sacred is this place…[286]
− Амен, – отозвался Ури.
− Амен, – повторил я.
− Амен… Амен… Амен… – проносилось над Храмовой Горой.
Только сейчас до этих стражей порядка дошло, что Хиллари их элементарно надула со своим английским языком. Но что писать в отчете? Что женщина оставила их в дураках? Да и боязно как-то арестовывать женщину на глазах мужа и еще нескольких пусть невооруженных, но очень серьезно настроенных людей. В любых других обстоятельствах я бы сказал, что Хиллари, как всегда, работает театром одной актрисы, но не здесь. Она не виновата, что ей не дали тихо спокойно помолиться, и нашла другой способ выразить свои религиозные чувства и свой протест. Так же, как Бина около Котеля со своим миньяном.
284
На Храмовой Горе евреи не имеют права совершать никаких культовых действий (кланяться, молиться), чтобы не оскорбить религиозных чувств мусульман. Группы еврейских паломников сопровождают израильские полицейские и служащие мусульманского ВАКФа, администрирующего территорию Храмовой Горы.
285
Автор – Маргарет Драйберт (1890–1945), родилась в Англии, по образованию педагог. Занималась миссионерской работой в Китае и Сингапуре. Была интернирована японцами в трудовом лагере на Суматре. Погибла в заключении. Стихотворение написано в лагере и соузницы его сохранили.
286
Мы несем Ему наше бремя… Это наша дорога в Ган Эден… Как тихо это место… Как свято это место.