− Ну хорошо, заставлять эту женщину нельзя, но попросить ее можно? Она сейчас не занята?
− Да чем она может быть занята? Плеер слушать?
Психолог набрала охранный пункт.
− Лираз, ты? Да нет, ничего не случилось. Приведи заключенную в комнату номер 12. Сигалит Сасон, ну ту, которая недавно мальчика родила. Мы сейчас туда подойдем.
Сигалит Сасон оказалась веселой круглолицей бабенкой с прической, которую Малка называла “мама-использует-мою-голову-вместо-швабры”. Войдя, она уставилась на меня с таким живым интересом, что я понял, что мужчин они тут не видят месяцами.
− Ну, как дела? – поинтересовалась психолог.
− Прекрасно! – лучезарно заулыбалась Сигалит. – Эту красоту (плотоядный взгляд в мою сторону) вы мне в качестве премии решили показать?
− Я ищу кормилицу для ребенка, – перешел к делу я.
− А чей ребенок? – спросила Сигалит.
− Мой. Наш. И твой в том числе.
Это предисловие сфокусировало ее внимание, и я рассказал, что хотел.
Ее круглая мордашка вытянулась от ужаса, рот приоткрылся.
− А мы с девочками сидим и гадаем, что это за новая заключенная, которую даже арабки в свою камеру не хотят.
− Теперь ты знаешь. Ну, как, ты согласна кормить Рахель?
− Да.
− Сигалит, ты хорошо подумала? – встряла психолог. – Тебе придется не только кормить, но и ухаживать. Делать все, что ты делаешь для своего сына. Зачем тебе это?
− Я своему обормоту четырех сыновей родила, а ему, видите ли, свеженького захотелось. К тому времени, как я отсюда выйду, я вряд ли смогу рожать. У меня никогда не будет девочки. Но на моей совести всегда будет висеть та женщина, чью жизнь я забрала. А тут хоть кусочек радости. Хоть доброе дело. Вы же делаете мицву, я тоже хочу поучаствовать.
На ее лице уже не было ни глупости, ни похоти, только одухотворенная красота, только наперекор всему надежда на то, что ее грех будет искуплен. За минуту до этого я всерьез собирался спрашивать, сколько она хочет за свои услуги кормилицы и няни, а сейчас понял, что даже если бы я встал перед ней на колени, этого было бы недостаточно. Господи, ну почему то, что очевидно этой не шибко умной простой женщине, да еще заключенной, не ясно нашей элите – политикам, журналистам, раввинам?
Малка бесшумно скользнула со своего стула, села на скамейку рядом с Сигалит и достала из сумочки блокнот с ручкой. Наклоняясь к Сигалит так, что их волосы почти соприкасались, она зашептала так, как будто по большому секрету.
− Тебе понадобится больше еды. Когда я кормила двоих, то ела в три горла, и все равно было мало. Скажи, что тебе можно, а что нельзя, и все будет.
− Схуг нельзя. От него у младенцев колики. Цветную капусту и брокколи нельзя, их от этого пучит. На лосось у меня аллергия. И шоколад нельзя. То есть мне-то можно, а мой сын потом сыпью покрывается и полночи не спит. А так все можно.
И было так. Сигалит кормила Рахель, носилась с ней, как с писаной торбой, и Рахель стала расти, переворачиваться, держать голову, лепетать и улыбаться. Визиты нашей дочери в общую камеру проходили на ура, каждая еврейская зечка хотела поучаствовать в мицве. Когда мы через полгода забрали Рахель, с ней ушло два мешка(!) одежды, лично для нее сшитой и связаной теми зечками, которым разрешалось иметь в камере острые предметы. Когда мы уходили, они во главе с Сигалит столпились в тюремном дворе нас провожать. Воздух звенел от счастливых женских голосов:
− Удачи вам!
− Мазаль тов!
− Спасибо!
− Не забывайте нас! Фотографии присылайте!
− Какая она красотка, наша бат Неве Тирца!
Как-то раз субботним утром мы с Малкой выгуливали наш коллектив в парке. Через час коллектив устал от прыжков и беготни, и мы сели на скамейку попить и перекусить.
− Мама, дай банан! (это Шимон).
− Мама, можно я ей дам бутылку? (это Реувен).
− Фири надо а-а (дальше что-то по-русски).
− Шрага, дай ему банан, тебе ближе.
− Аба, я вниз головой хочу! (это опять Шимон)
− И я хочу! (это Реувен).
Имелись в виду крутилки и вертелки в воздухе, для которых мама не подходила, зато папа был в самый раз.
− Ваксун ви а цибелэ мит а коп ин дрэрд[289] – как всегда вылез идиш в самый неподходящий момент. Малка привыкла, а вот молодежь застыла от неожиданности и уставилась на меня с открытыми ртами. Я счел за лучшее перейти на иврит.
− Шимон, вот тебе банан. Реувен, вот тебе сок. Вот так, дай ей бутылку, не урони. Малка, бери это чудо и идите а-а. Мы вас здесь подождем.
В общем, все занялись своими делами, и только тут я увидел, что с соседней скамейки за нами напряженно следят. Девушка-подросток в длинной юбке. Что я ей скажу? Разглядывать людей в общественном месте не запрещено. Совсем еще детское лицо искажено напряженным взрослым выражением, взгляд прикован к Шимону, урчащему над бананом. Я шагнул к скамейке и спросил:
289
Ваксун ви а цибелэ мит а коп ин дрэрд (идиш) − Расти бы вам как луковицы, головой в землю.