− Я могу чем-то тебе помочь?
Она с трудом оторвала взгляд от детей и перевела на меня.
− Реб Шрага, это вы?
Нет, не я.
− А ты-то кто?
− Гитте Лея Городецки. Фейга моя старшая сестра.
Точно, у Фейги была младшая сестренка, Гитте Лея. Между ними было два брата. Теперь я ее узнал.
На ее лице был написан страх и усилия воли по преодолению этого страха. Несмотря на жару, она зябко куталась в кофту, ветер из пустыни шевелил каштановые с рыжиной пряди, выбившиеся из косы.
− Я не собираюсь воевать с вами за детей, не беспокойтесь, – медленно падали слова. – Я вижу, что им у вас хорошо, что вы их любите. У нее никого кроме меня нет, у моей несчастной сестры.
Не переставая следить за детьми, я сел на скамейку, но не рядом, чтобы ее не смущать. У Фейги действительно никого нет. Мужа убили, детей забрали, меня убить не удалось, а в двух других терактах она участвовала только на вспомогательных ролях. Не мудрено, что этой арабской семейке она уже не нужна, что они от нее отказались.
− Я каждый месяц езжу в Неве Тирцу. Каждый месяц Фейга выходит ко мне на свидание, молча разворачивается и уходит. Она общается только с адвокатом и журналистами.
Да, общается она. Так общается, что допрыгается до психиатрического диагноза и бессрочного заключения. В каждом интервью она рассказывала, что евреи, оккупанты и колонизаторы, украли чужую землю, и единственное, о чем она жалеет, это что не пропорола мне живот, как полагается. Конечно, нам всем будет легче, если она угодит в психушку и не выйдет оттуда до конца своих дней. Но я не хотел, как легче. Я искренне хотел, чтобы она раскаялась, чтобы любила своих детей. При наличии раскаяния, хоть каких-то человеческих чувств, я бы сам привел к ней ее детей, как бы тяжело это ни было нам с Малкой. Но там только яд, только ненависть. Для Всевышнего нет ничего невозможного, и если Фейга когда-нибудь раскается, то это будет целиком заслугой вот этой вот девочки, поставленной перед непосильной взрослой задачей и выполняющей эту задачу в высшей степени достойно.
Я посмотрел в конец аллеи и увидел, что к нам направляются Малка с Офирой. Да и коллектив застоялся.
− Ты где ночевала? – спросил я Гитте Лею.
− В синагоге, на скамейке.
− Ты завтракала?
Молчание.
− Знаешь что, идем к нам. Перекусишь, отдохнешь. Ты же не можешь до конца шаббата по улицам болтаться и ждать автобуса в Иерусалим. Не бойся, вот идет моя жена.
Дети с прогулки умотались и без капризов пошли спать. Рахель вырубилась прямо у Гитте Леи на коленях. Когда Малка вернулась из детской комнаты, Гитте Лея обратилась к нам обоим:
− Я могу задать вам вопрос? Почему вы назвали их Шимон и Рахель? Почему именно эти имена, а не какие-то другие?
− Шимон это в честь моего деда, – улыбнулась Малка.
− Он был талмид-хахам?
− Нет, он был ученый. А еще он воевал с наци и очень любил меня.
− А Рахель в честь кого?
Малка бросила на меня тревожный взгляд. Она знала. Больше никто не знал.
− Рахель это в честь моей прабабушки. Она была большая праведница, – солгал я.
То есть праведницей она конечно была, но звали ее совсем по-другому. О том, что полное имя нашей младшей было Тхия-Рахель, я тоже умолчал. Мне безумно нравилась депутат Кнессета, пришедшая в суд поддержать Малку, уроженка далекого северного города, где ночи светлы и на стене дома написано, какая сторона улицы опаснее при артобстреле. И потом наша Рахель действительно умирала, отвергнутая матерью, и воскресла, согретая любовью женщин, пусть совершивших ошибку, но не забывших главного. А раз воскресла, значит Тхия[290].
− А можно еще вопрос?
− Сколько хочешь.
− Что вы сказали вашим соседям? Ведь они всегда знают, кто сколько раз рожал.
− Сказали, как есть. Что это дети моей бывшей соседки по Меа Шеарим, которая по болезни не в состоянии их растить. Что их отец погиб. Что ни та, ни другая семья, их не примет, поскольку это был смешаный брак. Как видишь, ни одного слова лжи и не больше информации, чем необходимо.
Малка положила себе и Гитте Лее детские тефтели с гречкой, а мне нормальный такой стейк граммов на триста, как в лучших домах Техаса и к нему цитрусовой сальсы. Гитте Лея бросила на мою тарелку исполненный ужаса взгляд. Такого в Меа Шеарим просто не бывает.
− Тебе отрезать? – предложил я.
− Шрага, ну ты тактичный. Что ты ребенка пугаешь?
− Насколько я понял, ты решила уйти из общины? – спросил я, глядя на Гитте Лею и автоматически нарезая стейк.