Тюремное начальство очень кстати вспомнило про административное правило, что заключенного с такой серьезной инвалидностью, как у Рании, можно выпускать только под расписку родственников или социальных служб. Хамза Наджафи сидел тихо, видимо, они с Софией все-таки были в контакте. К моим многочисленным прегрешениям и нарушениям прибавилось еще одно – преступный сговор с целью доставки нелегала в Израиль.
− Ты понимаешь, что мы делаем? − спросил я Хиллари, разворачивая ее коляску вокруг фонтанчика в больничном парке.
− Мы спасаем одну жизнь[300].
И вот я сижу в арендованной машине на пустыре, а рядом – высокая, изящная, даже в семьдесят лет ослепительная, София Аднани. Никогда бы не подумал, что у меня с этой женщиной может быть что-то общее, а вот поди ж ты. Почему-то у нее был явный зуб на международных наблюдателей, особенно CPT.
− Кто они такие, чтобы приезжать сюда учить нас, как себя вести по-христиански? Наша церковь самая древняя, уж во всяком случае древнее Америки и Канады вместе взятых. Да они не увидели, что у них под носом происходит. Финтифлюшки безмозглые.
− Как вы сказали?
− Это у нас был такой профессор на факультете журналистики в Еврейском университете в Иерусалиме. Колоритный такой старик и знающий. Если девушки в аудитории за ним не успевали, он ворчал: вот “финтифлюшки безмозглые”. Но это было так смешно, что мы не обижались.
Вот мне и подарок неожиданно перепал.
Мы сидели и ждали. Дома вокруг были заброшены и печальны. Ветер гонял по улице пыль и мусор. Правительство не хочет вкладывать деньги в Хеврон. Квартал за кварталом пустых оставленных арабами домов. Здесь надо расчистить и построить что-нибудь вроде нашего Мецудат Рама, тем более что до Кирьят-Арбы рукой подать. Глядеть на эту безхозяйственность сердце кровью обливается.
В зеркало заднего вида я увидел араба в традиционной одежде, ведущего за уздечку ослика и закутанную фигуру у ослика на спине. “Это наши”, − сказала София. Все понятно, он устроил этот маскарад, чтобы замести следы. Поехал в какую-нибудь глухую деревню, где никто ничего не знает о хевронских делах, и арендовал по дешевке это животное. Вот также на ослике везли Малку через пустыню между Узбекистаном и Казахстаном. И также свистел ветер, только гонял не пыль, как здесь, а песок, соль со дна пересохшего озера и споры смертоносных бактерий из оставленной русскими военной лаборатории. В любой ситуации я в первую очередь вспоминаю Малку.
Фигура сползла с ослика, в две секунды размотала лишнюю ткань, вылетела как бабочка из кокона, только крыльев за спиной не хватает. Да, это Рания, только выше и пропорциональней, чем была семь лет назад. По-прежнему не идет, а скользит, лицо совсем прозрачное. Не могу представить себе, что она когда-нибудь будет продолжать чей-то род, что на нее кто-то способен даже взглянуть с этими целями. Вроде они с моей сестрой ровесницы и обе слепые, а совсем друг на друга не похожи. Риша в неполные восемнадцать лет уже матрона и уже ждет прибавления. Быстро работают братья мизрахим, ничего не скажешь.
Наджафи открыл левую заднюю дверь, и Рания тенью скользнула в машину. Я услышал одновременно звук захлопнувшейся двери и что-то похожее на “аллах”. Взглянул в зеркало заднего вида. Дрожат ресницы, дрожат маленькие руки с тщательно покрашенными ногтями. Видно, не одна Малка сразу после тюрьмы наводит марафет.
− Шалом, – раздался тихий вздох с заднего сидения. Ну, самообладанием она еще семь лет назад отличалась.
София протянула руку на заднее сидение, сунула что-то Рание в ладонь и сказала на иврите: “Это от Хиллари”.
Я включил музыку, какую-то классику на рояле. Мы все втроем сидим, как на иголках, впереди проверка, а классика очень даже успокаивает. До блокпоста Мейтар где-то минут сорок, если без проишествий.