− Подожди. Не дело мальчишкам уходить служить из разоренного дома. Давай проводим их вместе. Мы уже не супруги, но родителями быть не перестали. Мы им нужны.
Как ни странно, как только мы стали жить отдельно и я дал ей развод, мы начали общаться без напряжения, как хорошие давние друзья. Даже на Регину она перестала так болезненно реагировать.
После гибели Йосефа Регина очень изменилась. Она стала тихой и сосредоточенной, скупо отмеряла каждое слово и каждый жест, словно боялась, что ей не хватит сил на дальнейшее. Даже на собственных любимых дочек у нее не хватало душевного тепла, и они протестовали и вредничали. Теперь я понял, что ее девичьи слезы по поводу обид в Махон Алте и неудачных шидухов – при всем сволочизме тамошнего руководства − не были самым ужасным событием нашей жизни. “Почему он, папа? Почему он, за что?” Если бы я мог встать на его место, я бы сделал это не раздумывая. Но кто возьмет старого хрена вроде меня охранять блокпост.
В последние полгода Регина начала оживать. Я видел проблески той озорной бесстрашной девчонки, которая улыбкой встречала каждый новый день, своими вопросами не давала покоя инструкторам в ульпане, на третий месяц своего пребывания в Израиле устроилась работать, не боялась водить экскурсии по населенным арабами местам и играть свадьбу в йеменских традициях. По этим и по кое-каким другим признакам я понял, что у нее кто-то появился. Она стала чаще отправлять девиц к родственникам отца в Йерухам, одеяло на ее кровати было по-армейски туго натянуто, а всякий раз, когда я приезжал из поездки домой, мусорное ведро в ванной было девственно чистым. В лагере у меня страшно развилось обоняние, вечно голодные зеки способны по запаху определить даже сколько масла положено в кашу. Теперь, вешая свою верхнюю одежду в шкаф, я чувствовал от регининой кожаной курточки и разноцветных шарфов запах дорогого мужского одеколона. Кем бы он ни был, я был ему благодарен. Я не хотел лезть Регине в душу и ждал, пока она мне сама расскажет. Не дождался.
Чем я мог помочь Мейрав и Смадар, как утешить и поддержать? У меня самого умерло что-то внутри, а тело продолжало жить по инерции. Я надеялся, что Регина погибла, потому что при мысли об альтернативном варианте я начинал задыхаться, как тогда, в лагере. Что нам троим делать дальше? Я регулярно встречался с детективом Коэн, сдал ДНК на анализ. Когда я впервые увидел детектива Коэн, я автоматически решил, что она из тех вьетнамцев, с кем я учился в ульпане, когда только приехал[71]. Но стоило ей открыть рот, как я услышал американский акцент и нью-йоркские интонации, знакомые мне по разговорам с зарубежными коллегами. Я мало что помню про лето 2005-го, только язычки оранжевого пламени, куда не кинешь взгляд. И вобравший в себя все эти маленькие язычки пламени живой факел на перекрестке Кисуфим[72]. Повезло ей, отрешенно подумал я тогда. Ей уже не больно.
Осенью я вернулся на преподавательскую работу. Собранный, корректный, подчеркнуто спокойный. Но это не помогало, на меня все равно все смотрели с ужасом и жалостью. В нашем маленьком мирке все знали, чем для меня была Регина. Как-то раз я сидел в кабинете и работал. Редкий в наших краях дождь барабанил в окно. Я всегда любил этот звук, мог слушать его часами и поэтому недовольно поморщился, когда в дверь постучали.
− Войдите.
Хабадник, на вид лет тридцать пять, но из-за бороды они всегда кажутся старше. Сейчас будет или агитировать, или денег просить. Только этого не хватало.
− Вы профессор Гиора Литманович?
Странно. Такая внешность и при этом иврит и интонации образованного в университете сабры.
− Я.
− У меня для вас письмо из Ташкента.
Кабинет повернулся у меня перед глазами, только кофеварка на подоконнике осталась неподвижной.
− Из Ташкента? Что там?
− Я не читаю по-русски.
Вот болван, я спрашиваю его совершенно не об этом. От кого письмо?
Он протянул мне канцелярский конверт. Руки не слушались, сердце колотилось на весь кабинет, но я все-таки извлек оттуда бумажку. Почерк был не регинин. Это был другой почерк, навеки отпечатавшийся у меня в душе. Мелкие, но четкие буковки, которыми можно написать псалом на кусочке бумаги размером с две почтовые марки. Пуще чем письма отца берег я от обысков эти бумажки.
Марк, 5:35,36
Я метнулся к компьютеру, набил в поисковике.
71
Между 1977 и 1979 годами Израиль принял около трехсот беженцев из коммунистического Вьетнама. Началось с того, что 10 июня 1977-го года израильское торговое судно “Ювали” на пути в Тайвань приняло на борт несколько десятков близких к обмороку от обезвоживания вьетнамцев, после того как их лодка потеряла управление. Капитан Меир Тадмор телеграфировал в Хайфу, что не видит иного выхода, потому что беженцы “в очень плохом физическом и моральном состоянии”. До израильтян мимо беженцев прошли суда из Норвегии, ГДР, Японии и Панамы, но на SOS никто не отреагировал. “Ювали” пыталась сделать незапланированные остановки в Гонконге и Йокогаме, чтобы оказать беженцам медицинскую помощь, но им даже не дали пристать к берегу. На Тайване в порту ждал полицейский кордон. Только когда новоизбранный премьер Израиля Менахем Бегин публично заявил, что вьетнамцы с “Ювали” получат убежище в Израиле, им разрешили сойти на берег и тут же отвезли в аэропорт. Это заявление было первым официальным заявлением Бегина на посту премьера.
72
Лена Босинова совершила акт самосожжения на перекрестке Кисуфим в августе 2005 года в знак протеста против выселения евреев из Газы.