Я развернулся и ушел, стараясь не думать о том, как бы мы все выглядели, если бы Исраэль-Матитьяху попал мне своим камнем не в спину, а, например, в голову.
На следующий день у меня было утром свободное время, и я пошел гулять, пока не началась жара. Малка по-прежнему не звонила и на звонки не отвечала. Это нравилось мне все меньше и меньше. Если бы Малка хотела прервать наши отношения, она бы мне об этом сказала. Я набрал ее агентство и как можно нейтральнее попросил к телефону гверет Бен-Галь. На другом конце провода повисла неприятная пауза.
− Вам зачем?
− Ваше агентство занимается моим братом и сестрой. Моше-Довид и Риша Стамблер. Малка Бен-Галь наш соцработник.
− Вам будет назначен другой соцработник. Когда она может вас посетить?
− Я на сборах.
− Вот демобилизуетесь и перезвоните.
− А Малка?
Гудки.
Теракт? Нет, по телевизору сказали бы. ДТП? Хорошо бы. Или… Или она не вернулась. Я сидел держа на коленях автомат, в правой руке пищал телефон. Перед глазами качались буквы надписи “Смерть арабам” на стене напротив. Я застрял здесь еще по крайней мере на четыре недели. Волнением и терзаниями я Малке не помогу. Я выполню свой долг здесь, и если останусть жив, поеду искать ее в этот трижды проклятый Узбекистан. Рибоно шель олам[85], если Тебе нужен человек, понимающий, что такое долг, то вот он я.
Я вышел в переулок и увидел следующую картину. Около стены покинутого заколоченного дома стояла молодая женщина, судя по одежде, из местных поселенцев. Она стояла ко мне спиной, и я увидел на спине перекрещенные ремни слинга, точно такого же, каким я пользовался дома с Биньомином. Значит, она еще и с пассажиром. Одной рукой она прижимала к стене дома что-то похожее на трафарет, а другой орудовала баллончиком с краской, видимо, нанося на стену какую-то надпись. Я напрягся, пытаясь прочесть, и когда услышал ее голос, не совсем понял, к кому она собственно обращается.
− Пожалуйста, уберите камеру. Я не хочу, чтобы меня снимали.
Она говорила по-английски. Я оглянулся и увидел человека из TIPH с камерой на плече. Синяя куртка, красная повязка. Он был выше меня, но уже в плечах. Белесые волосы, облупившийся нос, точно из скандинавов. Камеру он, естественно, не опустил, и продолжал снимать. Я развернулся на месте и встал перед линзой, лихорадочно пытаясь построить английскую фразу, прежде чем ее сказать. Пусть потом не вякает, что не понял.
− Ты не слышал, что она тебе велела? Опусти камеру.
Никакой реакции.
Я крутанул в руках автомат и шарахнул его по пальцам прикладом. С болезненным вскриком он выпустил камеру, и та упала. Несколькими ударами приклада я превратил ее в кучу бесполезных деталей, извлек из гнезда чип с данными и положил себе в карман. Я отвернулся от него, растирая ботинком линзу по каменистой земле. На серой стене цвели свежие синие буквы зе шелану[86].
− Я буду жаловаться вашему начальству, – донеслось у меня из-за спины.
Это что, должно меня напугать?
Из-за угла вышла поселенка с баллончиком краски.
− Чистая работа, солдат. Спасибо тебе, – сказала она с заметным американским акцентом.
− Не за что. А чья это идея метить дома?
− Моя. Ну что это такое – рисуем тут граффити, как в Гарлеме. Мы же у себя дома.
Она внимательно посмотрела на меня.
− Съедят тебя, солдат. В тюрьму могут посадить.
− Мне все равно. Я сделал, что должен. И потом, я резервист и не думаю, что из-за резервиста они будут затевать этот балаган.
− Я живу в Тель Румейде, в доме дальше всех от дороги. Мужа зовут Ури Страг. Меня Хиллари.
− Как, как?
− Именно так. Несколько семей отмечают шабат сообща. Мужчины подтягиваются из синагоги часам к восьми. Так что милости просим. Мы будем тебе рады.
Да, особенно отец Исраэля-Матитьяху обрадуется. Все-таки американку можно вычислить даже без акцента. Религиозная израильтянка никогда бы не стала так нормально и уверенно разговаривать с посторонним мужчиной. Куда мы скатимся с этой скромностью, хотел бы я знать. В ту же клоаку, что ваххабиты и талибы, которые на посмешище всему миру надевают своим женщинам мешки на голову и не спасают детей из горящей школы, потому что дети не прикрыты как положено.
− Подожди, так это ты научил Исраэля-Матитьяху бегать за тифозниками с приветствием?
Прежде чем я успел ответить, она звонко рассмеялась, но вовремя уткнулась лицом в собственный рукав чтобы никто из бдительных соседей не застукал ее за таким легкомысленным поведением. Вот почему я никогда не смогу жить в маленькой общине. Всегда под надзором, все вечно лезут в твои дела – нет уж, увольте.