− Кто бы говорил.
Дальнейшее я помню только рваными кусками диалога. Помню собственную сосредоточенность патологоанатома, разрезающего труп на столе. Я помню, что в комнате было много солдат, что с других задержанных сняли повязки. Помню свое удивление, что убийца Авреми явно крупнее и выше среднего, уж точно не меньше меня. Странно, что на крыше я этого не почувствовал. Я снял с него повязку. Приподнял дулом М-16 его подбородок и тихо спросил:
− Ты меня узнаешь?
Он сфокусировал взгляд.
− Еще бы. Я думал, крыша под тобой проломится. И как там бедный ребенок? Уже похоронили? Воображаю, как поселенцы с ума сходят.
Странно, я вот не усмотрел в убийстве ребенка повода для веселья.
− Мы не закончили.
− Ты будешь бить связанного?
− Хас ве шалом[93]. Я не собираюсь жертвовать своим кайфом от честно сделанной работы. Сейчас я тебя развяжу и мы закончим. Если ты мужчина – сопротивляйся, мои друзья не будут тебе мешать. Если нет, то не обессудь, все претензии к Аллаху, который создал тебя тем, чем создал. Вопросы есть?
Ну почему он так похож на человека? Нормальное лицо, неплохой иврит, удостоверение студента медицинского факультета университета Аль-Наджа, что в Наблусе. Он еще не одной жизни не спас, а две уже успел разрушить. Не похожий на голь перекатную, с которой мы обычно имели дело, родом из зажиточной семьи, он решил доказать своим более бывалым друзьям, что тоже участвует в сопротивлении. А заодно и новый гаджет распробовать. Тошно, неприятно, но я обязан. Ради тебя, Одая.
Я оказался прав. Он не был ветераном стычек с евреями – очевидно, до меня его никто не бил вообще. Он просто не привык. У меня даже дыхание не участилось, а он согнувшись в три погибели, закрывал голову.
− А вот сейчас начинается самое интересное, – услышал я свой собственный голос, еще более хриплый и монотонный, чем обычно. – Я с тобой закончил, но у меня для тебя еще есть привет от еврейской общины Хеврона. Алекс, дай сюда пакет.
Я переложил туфлю из правой руки в левую и ударил наотмашь два раза. Следующие удары уже были гораздо легче, практически не удары, а касания, но ему хватило. От его гонора ничего не осталось, он рыдал, лежа в позе эмбриона на полу[94]. Я застегнул наручники и разогнулся под бурные аплодисменты. Красный огонек у Эзры в руке погас, и я обратился к людям:
− Итак, что мы имеем. Ни одна кость не сломана, ни один внутренний орган не поврежден. Но он уже не жилец и тем более не боец. Он на всю оставшуюся жизнь унижен и противен самому себе. То, что я с ним сделал, это в их культуре хуже, чем изнасилование. Но вам я вот что хочу сказать, дорогие мои. Я три года отбарабанил в Газе. Такое у меня в первый раз и, надеюсь, что в последний. Вы слышали, в чем этот экземпляр признался. Моего убогого разума не хватает понять, почему мне не дали докончить свое дело, и я докончил его сейчас, как сумел. Но если вы будете творить такое на блокпостах каждый день, вы превратитесь черт знает во что. Ваши жены, девушки, родители не узнают вас после трех лет таких упражнений, а узнав – испугаются. Не доводите себя до этого. Все. Всем спасибо, все свободны.
Утром перед началом наряда к нам явился лейтенант и обратился ко мне со следующим приветствием:
− Ну что, Стамблер, допрыгался?
− Допрыгался, мефакед[95].
− Нога болит?
− Болит.
− Теперь будешь с блокпостов не вылезать. Про рейды можешь забыть. Только тебе ходить нельзя.
Я решил что ослышался.
− Я не понял, мефакед.
− Когда на блокпосту посторонние, ты должен только сидеть или стоять. Они не должны видеть, что ты хромаешь.
Понятно. Резервиста надо использовать на все сто процентов, хоть тушкой, хоть чучелом, но он должен закончить свой срок. Ребят жалко. Им придется вдвоем делать работу троих.
− Вы не волнуйтесь, мефакед, – встрял Хазанович. – Он будет с иностранцами разговаривать. У него по-английски получается.
− Ты говоришь по-английски? – страшно изумился лейтенант.
− Я не носитель языка.
− Неважно. По нынешнему времени на каждом блокпосту нужен человек, который умеет разговаривать с этой публикой. Вот и служи.
− Ну кто тебя за язык тянул, Алекс? – сказал я Хазановичу, когда начальство исчезло. – Какая от меня на блокпосту польза? Я хотел его уговорить, чтобы вам прислали здорового.
− Ну что ты заводишься по пустякам. Мы к тебе привыкли, а новый человек − это всегда кот в мешке. С тобой и иностранцами уж точно не скучно. Поставим тебе стул, будешь сидеть, как большое начальство.
− А обыскивать кто будет?
94
Самый презрительный жест в арабской культуре – это бросить в кого-то туфлю, как в Багдаде закидали тапками Буша-младшего. Араб, которого бьют по лицу женской туфлей, да еще левой рукой, вполне может сойти с ума.