Это не спектакль. Ему таки плохо. Мне тоже в его возрасте не было сладко. Но я не помню, чтобы я когда-нибудь хотел умереть. Наоборот, я хотел, чтобы умерли все, кто мне по каким-то причинам мешал или просто не нравился.
− Почему ты не сказал мне, что тебе плохо?
− Тебе? Шрага, о чем ты? Ты же не испытываешь ко мне ничего кроме презрения. У тебя это на лице написано. Как только ты понял, что тебе не будет от меня толку, ты перестал меня замечать. Почему от меня нет толку, ты даже не поинтересовался.
− Хорошо. Я сейчас задаю тебе прямой вопрос – что происходит?
Он замолчал. Было слышно только, как зубы стучат о край чашки.
− Как ты думаешь, где я был, когда не был дома?
− В доме учения. Ты готовился к бар мицве.
− А ты знаешь, кто готовил меня к бар мицве?
Понятия не имею.
− Нет, не знаю. А это важно?
− Не важно. Ты все равно не поверишь.
− Почему я должен тебе не верить? Ты никогда не лгал.
− Мне так нравились эти занятия. Он… выслушивал меня. Я думал, что хоть одному человеку не все равно. Я… он… обнял меня и… дотронулся там, где запрещено. Я испугался. Я думал, что мы грешим. Он сказал… окунись в микву и очистишься. Он… стал делать это каждый раз. Он… сказал, что это не грех, если приятно нам обоим.
Нет! Господи, нет! Сделай так, чтобы этого не было!
− Дальше рассказывать? – донеслось до меня как сквозь вату.
Что там может быть дальше, что?
− Когда я отметил бар мицву, он отдалился от меня и взялся обучать другого мальчика помладше. Не знаю, возможно ли презирать меня сильнее, чем ты уже презираешь, но я скучал по нему. Не по тому, что запрещено, а просто по возможности разговаривать с ним. Я очень страдал. После Песаха он снова позвал меня. Он сказал, что не перестал любить меня, а просто замотался. Он сказал, что мы пойдем в отель Инбаль, и там никто не будет нам мешать. Я пошел. Я не мог ему отказать. Там было очень красиво и кровать такая большая, что весь наш класс можно было на нее уложить. В холодильнике было много бутылочек. Это называется мини-бар. Я выпил… не помню сколько… не помню чего.
− И что?
− Он сделал со мной… тоэва[107]. Мне было очень больно, кровь текла. Теперь я умру. Как сказано – смерти преданы будут.
Все. Накрылась моя поездка. Я не вправе его оставить в таком состоянии. Если составить очередь из всех людей, имеющих право на меня, то хвост будет как на блокпосте. Только Нотэ в этой очереди стоит раньше Малки. Как я в этот момент себя ненавидел. Это я толкнул его к растлителю своим эгоизмом и высокомерием. Я, уверенный в собственном превосходстве, списал его в утиль, как неисправное оборудование на стройке. Мне было легче и приятнее все свободное время проводить у Малки в постели, чем разобраться, что происходит с моим братом. Всевышний совершенно прав, что наказал меня, я и этих шести месяцев счастья не заслужил. Правда, наказать меня можно было каким-нибудь менее топорным способом, так, чтобы Малка не пострадала. Чем я могу ему помочь прямо сейчас? У меня нет ни мудрости, ни знаний, ни такта, я и со своими-то эмоциями не знаю, что делать. Но кроме меня у него никого нет. Я нашел его руку, он не успел ее отдернуть. Господи, какая она ледяная и безжизненная. Как будто он уже умер.
− Он предупреждал никому не говорить. Он сказал, что люди не поймут. И особенно предупреждал не говорить тебе.
Надо же, что я такого сделал, чтобы удостоиться особого предупреждения?
− Он сказал, что ты жесток и развратен, как все хилоним[108]. Что ты будешь меня за это бить.
Если бы я мог так же смеяться над лицемерием, как Офира. Я развратен, я, никого в жизни не любивший кроме Малки, ни о ком больше не мечтавший. А этот выродок, растливший подростка в доме учения, среди шкафов со святыми книгами – не развратен. Но я не могу смеяться. Слишком больно.
− Так тебе… не противно?
− Что не противно?
− До меня дотрагиваться. Я же позволил… тоэва. Я сам виноват в том, что согрешил.
Вот она, вторая рука, такая же ледяная и неживая.
− Ты не согрешил. Ты не виноват. Все виноваты, но не ты. Я предал тебя, а он воспользовался. Если можешь, прости меня. С этого момента, ты – моя главная задача. Что я должен сделать, чтобы ты не хотел умереть?
− Посиди со мной. Не уходи.
“Не уходи” растянулось на много дней. Стоило ему потерять меня из виду больше чем на пятнадцать минут, он впадал в тупое отчаяние, резал себе руки, преднамеренно обливался кипятком. Им с Моше-Довидом пришлось поменяться кроватями. Занятия в йешиве закончились, и я брал его с собой на стройку. Там, вдали от Меа Шеарим, он оживал, начинал нормально соображать и разговаривать. Но каждый день мы возвращались туда, где каждый камень напоминал ему о его унижении. На свадьбу Залмана мы не пошли. Терпеть не могу эти празднества, на которые заваливается вся община. Постепенно я узнал, что Нотэ пытался поговорить с отцом. Тот сказал, что если Нотэ говорит правду, то он совершил смертный грех, а если лжет, то наговаривает на почтенного человека. В любом случае Нотэ должен заткнуться, если не хочет быть наказан. Блестящая талмудическая логика, не могу не восхититься. Нотэ сунулся было к одному из своих учителей в йешиве, и тот сказал, что по нему уже давно психушка плачет. Пока вся община гуляла на свадьбе, я сидел в приемной у врача и ждал, когда меня позовут. Нотэ вышел и сказал, что врач хочет меня видеть, вторая дверь направо.
107
Тоэва – гнусность. Полная цитата: И всякий, кто ляжет с мужчиной, как ложатся с женщиной как ложатся с женщиной. (Означает) совокупление (которое здесь носит характер противоестественный)., гнусное сделали они оба; смерти преданы будут, кровь их на них (Вайикра, 20:13).