Мандельбаум сидел в крайнем кресле в свидетельском ряду с видом невинно оклеветанного праведника. Отца не было, не в силах пережить это позорище, он уехал в Бней-Брак. На месте, которое в судебной коллегии отец обычно занимал, сидел Мандельбаум-старший. Это так они исполняют заповедь Торы о справедливом беспристрастном суде? Натан же практически сирота, отцу на всех на нас кроме Залмана наплевать. Практически сирота, но не совсем. У него есть мы с Биной.
− Ты обратился к сионистским властям.
− Гева-а-алд! – закричала толпа, прежде чем Натан успел рот раскрыть.
− Ты отрицал главенство Всевышнего и его Тору.
− Гева-а-алд!
− Ты опозорил обшину!
− Раша! Херем! Мосер![121]
− Может быть, ты все-таки извинишься перед человеком, которого ты оклеветал?
− Я ни на кого не клеветал, – тихо, но четко ответил Натан на иврите. – Все, что я сказал в полиции, правда. Я готов это здесь повторить.
Трое членов суда нагнулись друг к другу и принялись совещаться. Я вспомнил про трехголового дракона на картинке в какой-то из малкиных русских книжек.
− Это твой брат подговорил тебя оклеветать реб Симху-Алтера?
Вот кто там сделал меньше всех, так это я. Натану помогали Розмари, и Бина, и Офира, и даже мать с Моше-Довидом и Ришей. Последние трое просто любили его и, может быть, это и удержало его на плаву. Но у состава бейт-дина свои представления. Женщин они вообще не учитывают как фактор, а я источник вселенского зла.
− Какой брат? – с подчеркнуто заинтересованной интонацией спросил Натан. – У меня их только старших шесть.
− Ты издеваешься над судом, наглец! – потерял самообладание председатель.
− Хас ве шалом! И в мыслях не было! – картинно ужаснулся Натан.
Три головы опять посовещались.
− В каком виде ты явился? Ты хочешь, чтобы тебя прокляли и отлучили?
− Да, очень хочу.
Стало очень тихо. Очевидно, коллектив переваривал, как это небо еще не упало Натану на голову. Он великолепно держится, права Розмари, еще как права.
Из этих раздумий меня вывел голос Мандельбаума-старшего.
−… приговариваешься к сорока ударам розгами по спине за клевету, донос и поношение общины в глазах безбожных властей. Раздевайся, если не хочешь, чтобы тебя раздели насильно.
Они это что, серьезно? Увидели, что душа Натана уже не их, и решили по его спине прогуляться? Это наказание применялось в общине очень редко, к подростку – ни разу. Они хотят унизить Натана так, чтобы он больше никогда не поднялся. Чтобы никто больше не вздумал жаловаться. Я вышел из-за колонны и встал рядом с ним.
− Ваш сынок уже раздел моего брата, а вам все мало? – спросил я глядя на Мандельбаума-старшего.
− Посмотрите, что он сделал со своим братом! – несолидно заверещал Мандельбаум-младший, для которого одного моего появления оказалось достаточно, чтобы растерять всю вальяжность. – Это он подговорил Нотэ возвести на меня такую жуткую напраслину! Он растлил его душу! Это он растлитель, он, а не я!
Я не выдержу. Я сейчас сниму ремень и буду душить его прямо здесь, у всех на глазах. Душить, пока не признается, что он сделал с ребенком, что делает сейчас с другими детьми. Но это не поможет, Натана все равно будут бить. Мы не справимся вдвоем с такой толпой. Значит, надо шевелить извилинами. Я поймал напряженный стеклянный взгляд рава Розенцвейга, сидящего за судейским столом, и обратился к нему так, как будто никого больше в помещении не было.
− Я не взываю к вашему милосердию. Если бы оно у вас было, то перед вами стоял бы насильник, а не жертва насилия, не мой брат, а вот это вот похотливое ничтожество, которое вы покрываете. Я взываю к остаткам вашего разума и желанию удержаться в ваших креслах. По здешним законам Нотэ взрослый человек, раз он уже бар мицва, но по законам государства Израиль он ребенок. Получится, что вы не просто избили ребенка, но и пытались запугать свидетеля обвинения. Что будет, если полиция увидит фотографии его спины со следами вашей деятельности? Я предлагаю вам сделку. Я принимаю его розги на себя и обещаю никому не мстить и никуда не жаловаться. Вы знаете меня с детства, я никогда не нарушал своего слова. У вас минута на размышление.