Она сохранила модифицированный сахар, оптимистически окрестив его «мутозой». Затем изменила масштаб в миллион раз и запустила двадцать одну крошечную культуру Autobacterium lamberti в растворах, где содержание углевода менялось от чистой нутрозы к соотношению пятьдесят на пятьдесят и далее до ста процентов мутозы.
Мария смотрела на ряды чашек Петри, парящие в рабочем пространстве. Окраска их содержимого обозначала состояние здоровья бактерий. «Фальшивая окраска», но ведь эта фраза — явная тавтология. Любое изображение «Автоверсума» неизбежно было стилизованным, представляя собой карту с цветовым кодированием, демонстрирующую определённые атрибуты избранной области. Некоторые виды более абстрактны и сильнее обработаны, другие — менее, в том же смысле, в каком можно сказать, что цветная карта Земли, отображающая состояние здоровья населения, якобы более условна, чем карта высот или уровня осадков. Но идеальный, как в реальном мире, неизменённый вид невооружённым глазом изобразить просто невозможно.
Несколько культур уже выглядели откровенно больными, из электрически-синих превратившись в тускло-бурые. Мария вызвала трёхмерный график, показывающий изменение численности популяции со временем для всего спектра питательных смесей. Культуры, содержавшие новое вещество в следовых количествах, предсказуемо росли почти с той же скоростью, что и контрольные; по мере увеличения содержания мутозы рост постепенно замедлялся, пока на уровне восьмидесяти пяти процентов популяция не становилась статичной. Далее шли более крутые траектории к вымиранию. В небольших дозах мутоза попросту не оказывала действия, но при достаточно высоких концентрациях проявляла коварство, будучи весьма сходна с нутрозой — обычной пищей A. lamberti, чтобы участвовать в процессах метаболизма, соревнуясь с ней за ферменты, связывая ценные биохимические ресурсы. Однако в конце концов наступал этап, когда одна-единственная переставленная веточка из синего и красного шариков становилась непреодолимым барьером, меняя геометрию реакции и оставляя бактерию ни с чем, если не считать бесполезного побочного продукта да потраченной зря энергии. Культура с девяноста процентами мутозы была мирком, где девяносто процентов доступной пищи лишены какой бы то ни было питательной ценности, но потреблялись при этом без разбора на тех же правах, что и десять процентов качественной пищи. Потреблять в десять раз больше для достижения прежнего результата уже не было стратегией, допускавшей долгосрочное выживание. A. lamberti оставалось рассчитывать лишь на случай, который дал бы возможность отвергать мутозу до того, как на неё будет потрачена энергия, или, ещё лучше, найти способ превращать её обратно в нутрозу, переводя из яда в источник питания.
Мария вывела на дисплей гистограмму, демонстрирующую мутации в трёх имевшихся у бактерии генах нутрозоэпимеразы; кодируемые этими генами ферменты были наиболее близки к предполагаемому средству, которое могло бы позволить переваривать мутозу, хотя в своей изначальной форме ни один для этого не годился. Пока никто из мутантов не продержался дольше двух поколений; по‑видимому, все происходившие до сих пор изменения приносили больше вреда, чем пользы. Мария прокрутила в небольшом окошке частичную расшифровку мутировавших генов, сверля их взглядом и силясь мысленно подстегнуть процесс, продвинуть его, если не прямо к цели (поскольку она не имела представления, в чём эта цель может состоять), то хотя бы просто… во все стороны, в пространство ошибок.
Мысль была приятной. Одна беда — некоторые участки генов имели склонность к определённым ошибкам копирования, так что большинство мутантов «исследовали» раз за разом одни и те же тупики.
Подтолкнуть A. lamberti к мутациям было несложно: как и бактерии реального мира, они часто ошибались при каждом воспроизведении своих аналогов ДНК. Убедить их произвести «полезную» мутацию — другое дело. Сам Макс Ламберт — изобретатель «Автоверсума», создатель A. lamberti и кумир целого поколения маньяков, задвинутых на клеточных автоматах и искусственной жизни, — потратил большую часть последних пятнадцати лет жизни на попытки узнать, почему тонкие различия между настоящей биохимией и её аналогом в «Автоверсуме» делают естественный отбор таким простым в одной системе и затруднительным в другой. Поставленные в жёсткие условия одного и того же типа, E. Coli[1] приспосабливались к ним за несколько поколений, тогда как A. lamberti просто вымирали.