Я поблагодарила, но он тут же предложил мне спуститься в палату, куда вызывают дежурного врача. Я с огорчением посмотрела на бумагу и еще теплый чай, но не откладывая пошла на вызов. Надо было пройти через несколько чужих палат, плотно заставленных койками, на которых больные лежали и курили махорочные самокрутки, с любопытством рассматривая меня: «Докторша, докторша…»
«Припадок в большом зале», — пояснил мне по пути санитар. В помещении, над которым было написано «Рекреационный зал», кровати стояли в три ряда, но никто не лежал на них, а все больные столпились в дальнем углу, окружив лежащего на полу больного. Он был в белых кальсонах и распахнутой рубашке. Он лежал под самой лампочкой и хрипел, закатывая глаза. Из его рта вытекала струйка слюны. Двое людей сидели у него на ногах, удерживая его дергавшееся в судорогах тело. Мой приход был встречен ропотом: «Не дождешься, пока доктор придет!» Не отвечая, я встала на колени перед больным, взяла его пульс, потом приложила трубочку к груди, потом посмотрела рефлексы белков глаз — словом, сделала все, что полагается. Окружающие меня больные строго следили за моими движениями.
Один из них предупредительно поднес мне историю болезни: «Запишите, доктор, приступ длится уже пятнадцать минут». Я посмотрела на ручные часики, сказала, что больной скоро успокоится, дала ему понюхать принесенный мною в кармане халата нашатырный спирт. В скором времени он действительно перестал дергаться, и я объяснила, что можно перенести его на койку.
Но пока его переносили, за мною прибежали из соседней палаты, требуя, чтобы я пришла туда немедленно. Захватив историю болезни, чтобы записать в нее мои наблюдения, я поспешила в соседнюю палату. Там больной лежал на кровати, и соседи крепко держали его за руки. Это был худой, бледный, обросший человек с измученным лицом и плотно зажмуренными глазами. Мне подали историю болезни, и я только успела послушать, как судорожно, толчками билось его сердце, когда меня поспешно оторвал от него приход санитара из другого корпуса: «Упал! Человек упал, — сказал он прерывающимся голосом, — скорее, доктор». Я налила нашатырный спирт на кусок ваты и, оставив соседям больного, велела следить, чтобы эпилептик не упал с койки, а сама поторопилась за санитаром.
Только часа через два я вернулась в дежурную комнату, положила истории болезни на начатое стихотворение и выпила холодный чай. Всю ночь меня не переставая звали из палаты в палату, расположенные в разных концах здания и его пристроек. Часам к четырем утра я устала от беготни и задремала, закрыв голову солдатским больничным одеялом, пропахшим карболкой и какими-то едкими запахами. Меня разбудил санитар, сдернув одеяло и объясняя, что он уже три раза приходил за мной, но пожалел меня будить, а только оставил на моем столе еще три истории болезни. «Не беспокойтесь, товарищ доктор. Все правильно, точка в точку, как у всех эпилептиков. Я им дал нашатырки и взял истории болезни. Пишите, пока не пришла смена».
Сменивший меня товарищ был опытнее в распознании эпилепсии, чем я, и сокрушенно покачал головой, глядя, как я заполняю истории болезни. «Ну, Ильин вам спасибо не скажет», — протянул он.
Действительно, главный врач разнес меня за излишнюю снисходительность. Может быть, действительно я была снисходительна, но я не могла отказать этим старым солдатам, перенесшим четыре года войны и лишений и надеявшимся, что глупая докторша даст им возможность хоть ненадолго вернуться домой.
Когда Юденич двинул войска на Петроград, я была в госпитале на дежурстве. Ночью загудели гудки всех заводов, фабрик и пароходов. И я пережила то, что побудило меня написать стихотворение «Тревога»:
После разгрома Юденича меня назначили в Детское Село, в Софию[374], где были расположены команды выздоравливающих. По совместительству (на один паек да еще с семьей жить было невозможно) я работала тогда в Павловске, где заведовала земской больницей, откуда все врачи ушли вместе с отступающим Юденичем. Третьей моей службой был отдел здравоохранения Первого городского района на Разъезжей улице. Это была исключительно интересная работа по созданию советского здравоохранения. Но об этом я должна написать подробно и отдельно.
373
Стихотворение «Тревога» в рабочей тетради Полонской датировано 16 октября 1919 г., когда в Петроград для организации обороны города уже прибыл Л.Д. Троцкий. В 20-х числах октября Юденич был разгромлен.