— Удобно ли тебе? — обращалась она к Михаилу Леонидовичу.
— Не замерзли ли вы, Елизавета Григорьевна?
Мне было очень холодно, и я уже не пыталась возвратить пиджак нашему провожатому, а он бодро сидел рядом с водителем и молчал.
Поздно вечером мы подъехали к нашей гостинице и сразу легли спать. На другой день Лозинский с женой уехали в Ленинград, а я побывала еще в Армянском государственном издательстве и подписала договор на перевод книги Цатуряна.
В тот год мне очень нужны были деньги, и надоело выпрашивать по 100–200 строк в московском Гослитиздате, а потом воевать с придирой-редактором. Иметь редактора в Москве было неудобно. Я уже обожглась на московском редакторе переводов стихов Бехера.
Я решила заработать сразу крупную сумму денег и спокойно взяться за книгу стихов. Была у меня задумана и новая поэма. Цатурян под редакцией Лозинского — это была идеальная работа.
Через месяц из Еревана пришла толстая бандероль с подстрочником.
Я никогда не переводила по подстрочнику и не знала армянского языка.
Передо мною был честно и грамотно перепертый на русский язык[508] армянский поэт девяностых годов прошлого столетия. Мне предстояло сделать читабельными для современников стихи наивного, восторженного поэта, полного стремления к «идеалам», готового «отдать жизнь за свободу» и «за любимое существо». Вначале я пришла в отчаяние и готова была отослать подстрочники обратной почтой в Ереван. Подумав, я стала искать «ключ» к Цатуряну.
«Идеалы» и «богачи» навели меня на мысль о русских поэтах того времени. Они так же страдали от любви к недоступным им женщинам того времени, так же ненавидели аристократов и капиталистов. Они так же страдали от бедности, как Цатурян, и умирали от чахотки.
Я поняла, что переводить Цатуряна следует языком Надсона и Плещеева. Но у Цатуряна имелся и грустный юмор Генриха Гейне, он умел отлично бичевать своих подлых врагов.
Я перевела 10 стихотворений Цатуряна и позвонила Лозинскому. В назначенный день я поехала на улицу Красных Зорь (тогда уже Кировский проспект), но, подумав, не взяла с собой подстрочников. Не хотелось утруждать Михаила Леонидовича чтением этой макулатуры.
Он принял меня мило, как всегда, взял переводы в руки и сказал:
— Не думал, признаться, что мое обещание так скоро материализуется…
— Вы плохо себя чувствуете, Михаил Леонидович? Тогда не смотрите переводов, пожалуйста, не надо.
Лозинский строго взглянул на меня:
— Я же им обещал в Армении. Они уже прислали мне договор.
Оставив рукопись, я ушла. Лозинский сказал на прощание:
— Я пришлю рукопись по почте недели через две.
Ровно через две недели прибыла бандероль с моими переводами. Помарок и вычерков не было. Только кое-где на полях был поставлен вопросительный знак обыкновенным карандашом: слово «идеал» показалось Лозинскому подозрительным. Но ведь это была терминология девяностых годов прошлого века. Я продолжала переводить Цатуряна все в той же манере. Через две недели я позвонила Михаилу Леонидовичу. К телефону подошла Татьяна Борисовна.
508
Выражение заимствовано из эпиграммы И.С. Тургенева на переводчика Шекспира на русский язык Н.Х. Кетчера: «Кетчер, друг шипучих вин, — // Перепер он нам Шекспира // На язык родных осин».