В Поти мы приехали на другой день утром, и женщина, севшая рядом с нами на его место, предложила мне выйти, обещав поберечь мои вещи вместе со своими. Мы с сыном спустились на берег, выпили газированной воды с сиропом — это было первое появление газированной воды с начала революции, и вообще газированная вода была неотъемлемым преимуществом Кавказа, где местные жители пили ее с особым восторгом. В Поти было жарко, душно и сыро. Море было под рукой, и я захотела выкупаться. Мы бродили по шумному, говорливому и торговому городку, где что-то продавали или покупали, и наконец нам показалось, что мы нашли уголок, напоминающий коктебельский пляж. Мы попробовали войти в воду, но дно под нашими ногами было не твердое и эластичное, чистое и гостеприимное, какое мы знали в Крыму: здесь дно расступалось под ногами, оно затягивало, как трясина, и мы едва освободились от его цепких объятий.
На пароходе мы нашли все в порядке, легли спать в свое время, а наутро прибыли в Батум. Мы немного погуляли, только мельком взглянули на пальмы и олеандры, украшавшие улицы, и пароконная коляска с керосиновыми фонарями отвезла нас на маленький вокзал.
У меня хватило денег на один билет и телеграмму: «Встречайте». До отхода поезда мы просидели на вокзале, с трудом впихнулись в маленькие грязные вагончики, напомнившие мне вагоны далекой Сербии, когда я проезжала еще в 1915 году на пути из Ниша в Белград. Только люди здесь [были] здоровые, веселые, шумные, обожженные солнцем, занятые какими-то своими собственными делами, о которых они переговаривались на весь вагон на непонятном гортанном языке. Добродушные соседи угощали нас вином, расспрашивали о Ленинграде, спрашивали о том, как мы пережили голод, и ужасались, узнав, что у нас нет белых булок.
И вот мы в Тифлисе[645]. Моя кузина оказалась на даче, и на вокзале нас встречал Миша Ферберг, ее муж. Он объяснил, что живет недалеко, подхватил мой чемодан, и мы двинулись в путь. Дорога длилась довольно долго, мы шли по улицам необыкновенного города, которые то стремительно поднимались вверх, то круто спускались вниз и впадали в широкие проспекты, усаженные тополями, кипарисами, дубами и еще какими-то деревьями, которые, как мне сказали, назывались чинарами.
Дома невысокие, по большей части двухэтажные, но просторные, со множеством широких галерей вдоль дворовых фасадов, с широкими балконами на улицу. На всех углах ларьки, обильно и пышно украшенные грудами помидоров, зеленого лука, яблок, персиков, винограда. Пузатые арбузы лежали прямо на земле, а рядом красовались темно-зеленые продолговатые дыни с шероховатой твердой кожей. За ларьками стояли румяные, толстые, чернобровые дяди в белых передниках. Они весело переговаривались с кем-то через улицу, друг с другом, с покупателями. В первых этажах были лавчонки — темноватые на первый взгляд, но оттуда тянуло прохладой и запахом вина.
По широкой улице шел открытый трамвай, состоящий из одного длинного вагона. Он мчался и звонил, а кондуктор ловко перебирался на ходу с одной скамейки на другую по приступке, тянувшейся вдоль всего вагона. Мы еще никогда не видали таких вагонов, и нам даже захотелось прокатиться. Но Миша сказал, что мы уже скоро будем дома, и, дойдя до белого здания, напоминавшего театр, свернул направо и сказал:
— Вот Оперный театр, а это наша Чавчавадзевская улица.
Улица поднималась вверх почти вертикально, а у ее подножия стоял ларек с такими дынями, перед которыми мы не могли устоять, хотя Миша и объяснил нам, что придется их нести самим, потому что у него в руках два чемодана. Мы попробовали покатить дыни вверх по панели, но пришлось взять их в руки, и, распрямившись, мы увидели, что над крышами домов возвышается еще гора, на которую поднималась другая улица, а за нею и третья, и по ней полз маленький вагончик — по-видимому, подвесной железной дороги.
— Давидова гора, — пояснил Миша. — Там стоит памятник Грибоедову. Там он и похоронен.
Хотя мы и не пили вина, но воздух этого чудесного утра, вид горбатых улиц, веселые люди, переполнявшие их, — все это внушило нам такое веселье, безумную радость жизни, что мы не заметили, как поднялись в гору, на Судебную улицу, свернули под прямым углом направо и очутились перед тупиком, куда выходили дворы двух небольших домов.
— Зубаловская, — возвестил Миша, и мы вошли в широкий двор, огороженный белой каменной стеной, самую середину занимало инжирное дерево. Его ветви касались второго этажа. Перила опоясывавшей двор галереи обвивали зеленые плети глицинии. Ее синие цветы свешивались как цепочки маленьких огоньков. От нее шел сладкий упоительный аромат. Какая-то женщина встречала нас на лестнице и неожиданно сделала мне реверанс. Миша сказал: «Знакомьтесь, это фрау Мари».
645
В архиве Полонской сохранились два письма, позволяющие уточнить время приезда Полонской и Тихонова в Тифлис. Вернувшись домой из Москвы в Ленинград утром 12 августа 1924 г., Ш.И. Мовшенсон тут же написала дочери: «Шура [А.Г. Мовшенсон] мне передал, что ты уже в Тифлисе». Следовательно, Полонская прибыла в Тифлис не позже 11 августа. С другой стороны, сохранилась адресованная М.С. Фербергу открытка Ш.И. Мовшенсон, отправленная из Москвы 8 августа и доставленная в Тифлис 13 августа, в которой сообщалось об отправленной в Тифлис с Тихоновым посылке — на этой открытке чернильная помета рукой М.С. Ферберга: «Тихонов пока не приехал. 14 VIII Миша». Так что Тихонов приехал не раньше 14 августа (т. е. выехал из Ленинграда не раньше 9 августа), и следовательно, не меньше трех дней Полонская в Тифлисе провела до его приезда. Фактически глава о поездке в Тифлис описывает лишь время, проведенное там Полонской вместе с Тихоновым (описаны примерно 12 дней).